Мы с Барским отъезжаем первыми. На Карпенко смотреть я не ходила, только Герман. Не знаю, на разговор или просто посмотреть, даже не спрашивала. Двигаемся по грунтовой дороге, не быстро.

– Карин, че у вас за отношения? – хмурится Барский. Видно, долго терпел. Я даже удивлена, что этот вопрос им почти не поднимался.

– О, боги, Герман! Давай, дома об этом поговорим, – прошу я. Уж не знаю, что он там проанализировал, но явно, никак у него в голове не вяжутся наши отношения с Кайсаровым.

– Нет, Кош. Давай, сейчас. Дома дочь, ее втягивать в наши разговоры мы не будем, – настаивает Гера.

– Не собиралась. Но мы и не будем ее сегодня забирать от родителей.

– Это почему? – недоумевает Барский.

– Дочь возжелала остаться у них.

– Почему? – снова хмурится. – Не хочет домой?

– Гер, без обид, но твоя квартира ей не дом.

– А где ее дом? У бабушки с дедушкой? Или у Кайсарова на Камчатке?! – злится Гера.

– А ты чего кричишь?! – злюсь уже я. – Дарина в твоей квартире четыре дня, а ты уже хочешь, чтобы она твой дом своим считала.

– Это ее дом. Она моя дочь и это ее дом тоже, – виновато убавляет свою громкость.

– Прекрасно, что у Дарины такой щедрый отец, но для того, чтобы она считала твой дом своим, ей это нужно объяснить и организовать ее место. Сейчас она в твоей квартире, как гостья. Мы еще ничего не обсуждали, но если ты захочешь забирать дочь на выходные или в любые другие дни на ночь, то возможно, ей нужно обзавестись своей комнатой в твоей квартире.

– Моя дочь будет жить со мной, – безапелляционно заявляет Герман. На меня не смотрит, все внимание на дорогу.

– Намереваешься судиться со мной? – это уже интересно.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – он не мог бы меня удивить больше, даже если сказал бы, что планирует колонизировать Марс.

– Не надейся, Барский! За опеку над Дариной я буду судиться, если не хочешь по–хорошему! – злюсь я.

– Карина! Ты обалдела?! Я не собираюсь с тобой судиться! Что за бред?! Ты сама мне о ней рассказала и не собиралась препятствовать нашему общению.

– Я и не собираюсь препятствовать общению! Но что значит тогда это твое «Надеюсь, до этого не дойдет», Герман?!

– Кошка, я ерунду сказал, – зажимает переносицу, но глаза открыты, на дорогу смотрит. – Я вообще, не это имел ввиду, Карина! Я хочу, чтобы моя семья жила со мной. Это что, какое-то неправильное желание?

– Отличное желание, Гера. К сожалению, одного твоего желания недостаточно.

– Карин, что еще нужно?

– Ну, хотя бы, еще мое желание.

– А ты не хочешь, получается?

– Герман, мы до дома можем доехать и там это обсудить? Не ровен час, впишемся в кого-нибудь. Хотелось бы избежать этой участи, – характер, что порох. Как я до этого с ним общалась, непонятно.

– Кош, я тебя люблю! – достает из кармана пальто очередную бархатную коробочку. О, небо! Герман! Ты же не собираешься мне предложение делать? Ты же думаешь, я замужем. Или уже нет? Лёша ему сказал, или сам нашел эту информацию?! Герман, черт тебя дери, остановись! – Я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Нет, не так. Я настаиваю, чтобы ты вышла за меня замуж! Свое плечо подставлю и за спину спрячу. Все проблемы решу, – я смотрю на него широко распахнутыми глазами, а он то на дорогу, то на меня смотрит. Мое сердце, словно, с места в галоп срывается. Я не ожидала, что он сделает мне, замужней по последним данным женщине, предложение, да еще и по пути домой. Он не ждет моего ответа, открывает коробочку, вытаскивает невероятной красоты кольцо и тянется за моей рукой, надевает на палец. Все. Готово. Дело сделано. Охренеть!

– Гер, ты чего наделал? – говорю, пребывая в шоке и рассматриваю кольцо, не отрывая глаз.

– Предложение сделал, – улыбается. – Настоятельное.

– Гер, а Кайсаров?

– Карин, если это все препятствия, то можешь считать, что это не препятствие.

– Герман, это все не так должно быть! – отмираю и начинаю что–то умное генерировать в своей голове.

– Согласен, Кош. Не так и не здесь. Я готов исправиться. Просто, нельзя уже было бездействовать.

Не успеваю ответить, как звонит его телефон. Мы, как раз, заезжаем на заправку.

– Барский! – рявкает в трубку. – В смысле? – я слышу только Германа, его собеседник негромкий. – А голова зачем?! Орехи колоть?! У вас там че, давно звезды с погон не падали?! – рычит Гера и отключается.

– Что случилось? – беру его ладонь своей, поглаживаю большим пальцем, он перехватывает мою, целует.

– Карпенко не довезли. Сбежал. Настучал конвоирам по башке и слинял, – выдыхает Гера.

Он снова целует мою руку, потому что она все еще в его захвате. Герман выходит, чтобы заправиться. Я жду. Внезапно открывается дверь с моей стороны и к моему виску вновь приставлен все тот же Стечкин, взводит курок. А у меня вся жизнь перед глазами пронеслась.

– Что ж ты Германовна, попрощаться не заглянула? – тихо спрашивает Карпенко.

Я его не боюсь. Единственное, я боюсь оставить мою крошку сиротой. Я слышу щелчок. Мысли в голову больше не приходят, потому что в этот момент кулак Барского впечатывается в челюсть Карпенко, от чего тот валится на асфальт.

– Кайсарова набери, – бросает Барский и захлопывает дверь перед моим носом.

Набираю Лёшу и смотрю в окно, что там происходит. Вечер, темно, на заправке не везде есть освещение. Мой сталкер лихо поднялся с асфальта и отпрыгнул от Геры на безопасное расстояние. Карпенко мужик большой, физической силой не обделен, но Герман, слава небу, больше. И быстрее. Но Гера безоружный, а у моего сталкера перо блестит.

– Лёша! Карпенко на заправке на 46–м километре. Барский пытается его обезвредить. У Карпенко нож, у Германа только руки.

– Карина, мы уже здесь! Не высовывайся!

Это я понимаю. У меня дочь, мне нужно поберечься. Но у Барского тоже дочь! Ему тоже нужно поберечься! Стечкин! Стечкин где? Он щелкнул. Но выстрела не было! Где этот чертов пистолет. Открываю дверь и глазами ищу пистолет, нахожу. Выпрыгиваю из машины, поднимаю, кладу на сидение и замечаю резкий выпад Карпенко в сторону Геры и Барский теряется в пространстве и ступенчато падает на асфальт, сначала на колени, потом на спину. Тут же подъезжают три машины, окружая Карпенко и в шесть рук укладывают его лицом в снег. Барский лежит. Я не знаю, сколько это все заняло времени, пока меня посетило осознание, что Герман ранен и лежит на снегу один. Я не разбирая дороги, бегу к нему. Он не двигается, глаза открыты, из груди хлещет кровь. Рана снова с левой стороны. О, боги, как глубоко вошел нож? Я даже не знаю, насколько все серьезно. Я бью его легонько по щекам, вижу, глаза на меня поднимает, изображает подобие улыбки.

– Кошка, – набирается сил. Видно, что ему тяжело говорить. – Я тебя люблю, – закрывает глаза, сознание уплывает, а он пытается его контролировать. – И дочку люблю. Скажешь ей, если сам не смогу.

– Сможешь, Барский! Даже не думай сегодня коньки отбросить! А то я приеду и убью тебя снова! – из моих глаз текут слезы прямо Герману на лицо, стираю с него соленые капли ладонями, а он их целует, когда случайно прижимаются к его губам.

Слышно вой сирены, вижу, скорая. Возвращаюсь глазами к лицу Геры, он тоже на меня смотрит, будто, запоминает, зрачки двигаются. Меня оттаскивают чужие руки, что-то делают с Германом, а я сижу в чьей-то машине и наблюдаю. Геру полусидя укладывают на носилки и везут в скорую, я встаю, хочу его проводить, но чувствую, что ноги не слушаются, у меня кружится голова и я падаю в пропасть. Меня какая-то тьма, как из преисподней начинает окутывать. Я чувствую чьи-то руки, в один момент кто-то ловит меня. Последнее, что я помню, это испуганный взгляд Барского, которого катят в машину скорой помощи.

Прихожу в себя, вероятно, в больнице. Я не в палате, в какой-то процедурке, что ли. Не вижу время, ищу глазами хоть какие-то свои вещи. Телефон, сумочка, хоть что-то. Я в своей одежде, только без верхней. Пытаюсь присесть на кушетке, выходит неплохо. Тут распахивается дверь и заходит, видимо, врач. Я узнаю его, это Валерий. Орлов, кажется. После ДТП Барский привез меня к нему на чек-ап.