– Гера, не до шуток! У него пистолет, забери! Курок взведен! – нервничаю я.

– Карин, без нервов. Пистолет у меня.

– Как я потом твои отпечатки буду стирать оттуда, Барский?! – злюсь на него. Кто ж так безответственно улики трогает?

– Коша, не придется. Я подготовлен, – показывает мне левую руку в резиновой перчатке с пистолетом между пальцами.

От переизбытка чувств и эмоций, и кидаюсь Гере на шею и крепко обнимаю.

– Милая, все хорошо, – обнимает меня. – Сейчас его увезут, а ты пока посиди в машине. Там тепло, для тебя нагрел, – улыбается Герман, пытаясь меня успокоить.

Его огромный ботинок прижимает к бетонному полу моего сталкера в бессознательном состоянии. Видимо, чтобы случайно не убежал. Я беру себя в руки и иду в машину Геры, заботливо припаркованную рядом. А я даже не заметила. Сажусь в его корабль и наконец расслабляюсь. Думаю, анализирую, вспоминаю. У меня так много мыслей в голове. Карпенко, Барский, моя дочь, родители. Все они сейчас занимают очень много мыслей в моей голове, причем одновременно. Я переключаться не умею. Возвращается Герман.

– Ну, что, Кош, домой? Или еще куда-то хочешь?

– Никуда не хочу, товарищ полковник, – говорю, откидывая спинку кресла в лежачее положение.

– Я же просил, не называть меня так, – снисходительно смотрит на меня Барский.

– А я люблю тебя так называть, Гер. Это твое достижение. Ну, и к тому же, не хочу, чтоб ты меня захотел сейчас.

– Да не поможет тебе это, – смеется. – Весь день тебя хочу, – признается он и прячет взгляд, на дорогу смотрит.

Я лежу и смотрю на его профиль. Красивый, сосредоточенный. Замечаю сейчас, как они с Дариной похожи. В профиль особенно, просто две капли воды. Как мне пришло в голову скрыть дочь от Барского? Он был бы счастлив, и он мог быть хорошим и включенным отцом. Точнее, может, если захочет. Обратно на Камчатку я не собираюсь, в городе останемся с дочкой, поэтому не будет проблем с тем, чтобы им видеться и общаться.

Поднимаемся в квартиру. Я уставшая и голодная, кажется, усну прямо за столом.

– Гер, я в душ. Елку завтра поставим, – говорю, проходя мимо него, пока он еще ест и коротко обнимаю за плечо.

– Хорошо, – целует меня в лоб.

После душа меня никто не ловит и не нападает. Заглядываю в зал и вижу, что Гера, видимо, решил поставить елку сам. Устанавливает, расправляет ветви.

— Герман, – зову его, выглядывая из дверного проема.

– Что, Кош? – оборачивается, улыбается.

– Только не наряжай без меня, ладно? Завтра, хорошо?

– Не буду, не буду. Я только ёлку поставлю, – уверяет Гера.

Я ухожу спать, а просыпаюсь, кажется, через пять минут от настойчивых ласк очень настойчивого Германа Сергеевича.

– Ммм, Гера, – стону от удовольствия его горячих поцелуев.

– Прости, моя сладкая! Разбудил, не сдержался. Мало мне тебя, – целует шею, не позволяя мне повернуться. Я уснула на боку и он ко мне тоже сбоку сзади пристроился.

– Мы двадцать четыре на семь вместе, Герман Сергеевич, – собираю остатки самообладания, чтобы продолжить диалог.

– Это не называется вместе. Мы в разных кабинетах, – целует за ушком, руками трогает грудь, большим пальцем натирая соски. – Целый день только о тебе и думаю, – спускается ладонью ниже, проверить мою готовность. – Течешь, моя девочка, как можно мимо пройти? – он притягивает меня к себе ближе и медленно входит, утыкаясь лицом в мою шею.

– Ох, Герман, – охаю от невероятно приятных ощущений.

– Да, любимая. Сладкая, как мёд, – входит на всю длину.

– Ммм, Геруууш, – скулю я. Я пытаюсь немного поменять положение, чтобы начать двигаться, но Гера не пускает.

– Маленькая, не двигайся, я сам. Иначе, твой Геруша кончит прямо сейчас, а я хочу, чтобы тебе тоже досталось.

А мне уже досталось. Мне с ним пять минут нужно для полного счастья. Я уже чувствую свое приближение, мне нужно немного скорости.

– Родненький, ускорься, прошу, – все также скулю я, уже не находя себе места и ерзая по постели.

– Как скажешь, любимая, – со сбитым дыханием ускоряется мой полковник.

Гера делает очень быстрые и очень глубокие толчки, от чего я улетаю и оставляю все свои силы на белых простынях, в судорогах сжимаясь вокруг его члена еще сильнее. Через пол минуты, Гера покидает меня и я слышу тихий рык Барского, изливающегося на мои ягодицы.

– Сладкая, как ты это делаешь? – дыша, как выброшенный на берег кит, спрашивает Герман.

– Ничего я не делаю, ты мне не позволяешь, – смеюсь я, лежа на животе. Моя голова повернута в противоположную от него сторону.

– Как же, не делаешь? Я только вошел, мне уже хочется тебя оплодотворить.

– Инстинкты, Гера, – улыбаюсь.

– Никакие не инстинкты. Любовь это, – спокойно отвечает Герман, поворачиваясь на бок и выводя какие–то узоры на моей спине.

Он не видит моих глаз и больше ничего не говорит. Хочет, чтобы я переработала его слова. А я не хочу об этом думать. Мы спим сейчас, как и шесть лет назад. Никаких планов на будущее, никаких обязательств, никакой любви. Замуж я не хочу, хочу только жить со своей маленькой разбойницей. А Барский меня защищает. Не просто защищает, а как свою женщину защищает. Он надеется, или может даже, рассчитывает на продолжение, а я ему никаких обещаний не давала. Я ведь замужем, по последней информации. Но он не видит этих препятствий. За ним не заржавеет и к Лёше на Камчатку съездить на разговор. Тебя бы, такого напористого, да шесть лет назад! Может, и семья была бы, ну или, хотя бы, у моей Дарины мог быть отец, о котором она так мечтает. Я молча поднимаюсь и ухожу в душ, Гера за мной не идет. Время мне дает. Когда возвращаюсь, он только закончил перестилать постель. Мда, после нас все мокрое.

– Ложись, Кош. Я в душ, – целует меня в плечо и уходит.

Я укладываюсь и тут же засыпаю, но всю ночь чувствую его руки на себе, которые постоянно притягивают меня ближе. Утром просыпаюсь одна и по пути из ваннной в кухню, заглядываю в зал. Герман все собрал, и даже гирлянды повесил и включил. Мерцают разноцветными огоньками. Вечером игрушками украсим и будет красота. Обнимает меня со спины, к своему горячему телу прижимает, свой подбородок мне на плечо кладет.

– Красиво, Гер, – глажу его руки на моей талии.

– Я гирлянды повесил, но если ты как–то по–другому их хочешь разместить, я перевешу, – оправдывается Гера.

– Не надо, так красиво. Просто игрушки повесим, красота будет, – Гера уже не слушает меня, целует мне шею, руками под футболку забирается.

– Герман Сергеевич, имей совесть, нам на работу, – пытаюсь прогнать его руки и извернуться от поцелуев.

– Прости, ласточка. Я, просто, соскучился, – шепчет мне и продолжает.

– Герман, ты меня всю ночь из рук не выпускал. Как это, соскучился? – я уже развернулась и мягко оттягиваю его за волосы от себя.

– Вертелась в моих руках, такая соблазнительная, обнаженная, а я и сдерживался. Я старался. Похвали меня, – я смеюсь.

– Хвалю тебя, Гер, – ловлю его лицо и сама целую глубоко, а он только рад моему вниманию. – Но нам нужно на работу. На вечер перенесем, ладно? – заглядываю в его глаза.

– Ладно, Кош, – снова целует шею. – Но ты знай, я всегда готов, – я снова тихо смеюсь.

– Я знаю, Герман, – чмокаю его в губы и иду на кухню.

Весь день на работе Гера меня не допускает до дела Карпенко. И что ему предъявят, я даже не представляю. Он задержан, при нем пистолет. Фактически, недоказуемо то, что он мне угрожал, ни на одной камере не видно пушку. Выглядит так, будто, я по своему желанию с ним пошла. Его пистолет у меня в лаборатории и историю этого Стечкина предстоит узнать мне. Никому больше это не доверю. У нас 48 часов с момента задержания, чтобы предъявить ему обвинение.

К вечеру понимаю, что пистолет абсолютно чист. Никаких жмуриков за ним не числится, более того, из него даже никогда не стреляли. Но что еще более удивительно, у Карпенко есть разрешение на его ношение. Он из зоны вышел две недели назад, а уже разрешение. Несмотря на то, что он судим. Сколько заплатил, интересно? Пистолет мы изымем, разрешение аннулируем. А предъявить ему нечего.