Мысли завтрашнего дня.
Ард загнал догадку поглубже и, наконец, направился за тем, за чем пришел. Только теперь Ардан уже не церемонился. Он грубо, прямо насквозь, шел сквозь чужой разум, чувствуя, как нити чужого сознания разрываются вдоль его поступи.
Сначала всплыло лишнее: запах металлической стружки, гул станков, лица мастеров, которых Ставич знал по именам и презирал скопом. Ардан, будто землю лопатой, отбрасывал все ненужное, докапываясь лишь до сути.
Наконец он увидел злосчастный сейф.
Не в кабинете, как можно было бы подумать, а в глубине третьего сборочного цеха, за высоким стеллажом с оснасткой, у самой стены, замаскированный под распределительный шкаф.
Чем-то это даже напомнило ему Дельпас.
Шифр — восемь цифр, которые Ставич, бухгалтер до мозга костей, привязал к датам сдачи квартальных отчетов, чтобы не забыть. Дважды неверный набор, и внутри лопается ампула с кислотой, превращая досье в бурую кашу. Ночью цех под сигнализацией и обходом нанятых в охранной конторе господ. Каждые сорок минут несколько бравых ребят с именами, которые Ставич не потрудился запомнить, с керосиновыми фонарями и злыми собаками, которые почему-то (Ставич никогда этого не понимал) постоянно пытались его укусить и вечно лаяли.
Ардан, забирая себе чужие воспоминания, отрывая те от постепенно угасающего разума, чувствовал, как под его пальцами, там, в яви, тело Ставича обмякает все сильнее. Он буквально выпотрошил чужой разум, а затем резко вынырнул в реальность.
Возвращение из подобных глубин всегда ощущалось им как прыжок в ледяную воду наоборот. Из чужого мира обратно в свой. Комната ударила по глазам светом, к горлу подкатила тошнота, в висках чужими молоточками стучали столь же чужие даты квартальных отчетов.
Ардан отнял руку от лба Ставича и с трудом устоял на ногах.
Господин Ставич на стуле больше не стонал. Он сидел, обмякнув в ремне, свесив голову набок, и из уголка приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Единственный целый глаз смотрел в пустоту и мелко подрагивал. Губы шевелились, беззвучно перебирая какие-то цифры, снова и снова, по кругу.
А где-то сбоку, будто ничего и не случилось, звучали два голоса.
— … я тебе говорю, граммофон надо было брать не тот, а с широким раструбом, — втолковывал Статский. — На пластинках вся разница в раструбе.
— Ты сам купил со скидкой самый узкий из всех, что были, — парировал Ловсли. — а теперь рассказываешь мне про раструбы.
Они не замолкали ни на секунду. Все то время, что Ардан провел на дне чужого ада, эти двое спорили о граммофонах.
— Все выяснил, — коротко оповестил Ардан.
Голос вышел сиплым, каким-то чужим. Он откашлялся и повторил ровнее.
— Сейф в третьем сборочном цеху. За стеллажом с оснасткой, замаскирован под распределительный шкаф. Код восемь цифр, я запомнил. Если дважды ошибиться при наборе, то внутри лопается кислота. Ночью цех под сигнализацией стационарного щита, и еще есть стороннее охранное агентство.
Статский слушал, кивая, и под конец удовлетворенно хлопнул в ладоши.
— Вот видишь, Степан, — сказал он. — А ты стелил клеенку. Могли бы и не пачкаться.
— Я на всякий случай, — Ловсли уже присел и сворачивал ту самую клеенку обратно, аккуратно, уголок к уголку. — С тобой всегда как-то оно само собой пачкается.
— Это наглая клевета.
Ардан подобрал упавший посох. Руки все еще мелко дрожали, и он покрепче стиснул чехол, чтобы унять дрожь. В висках не смолкало. Перед глазами, стоило моргнуть, всплывали чужие лица: девочки, следователь, его дети.
Застиранные, Ahgrat, рубашки.
Ему нужно было вдохнуть. Здесь не хватало воздуха…
У самой двери Ардан остановился и обернулся.
Двое сыновей лежали там же, где и прежде, крепкие, широкоплечие, скрученные ремнями. Один поймал его взгляд и что-то замычал сквозь кляп, дернулся. В его глазах не появилось ни капли раскаянья или сострадания, даже самого понимания сути происходящего не возникло. Только злость. Злость дичи, которая возомнила себя охотником.
Хотя…
Нет.
Это была не дичь.
Дичь так не поступает.
Никто так не поступает.
Ард вспомнил слова Ловарской, сказанные в затхлой квартирке Тенда, о том, что в Черном Доме служат такие, как они, изломанные, потому что лучше прочих знают, что творится там, на глубине, куда никто не хочет спускаться. Никто… и потому на ней и творится все то, что прячут высокие воды, на поверхности которой блестят ярким светом пенные барашки чужих таких ярких и светлых жизней.
Ардан только что вновь побывал на этой глубине. Опять. Раз за разом сон Спящих Духов, обматывая его ноги самыми крепкими веревками с самыми тяжелыми камнями, швырял его под толщу жизни.
В голове звенело эхо голоса Катерины, разбавленного стуком колес поезда.
'— А положительный… тоже, конечно, ярлык. Да и вообще — забудь, что я сказала. Все мы, кто делает работу, которая должна быть сделана, всегда выглядим в глазах послушного стада самыми последними мерзавцами.
— Почему?
— А потому, малец, что наше существование как бельмо на глазу этих хороших людей. Мы им, видишь ли, напоминаем, что мир дерьмо!… Грязное, паршивое место, где сильный жрет и сношает слабого. Где все друг другу врут, предают и убивают. И хорошие люди, Арди, они не хотят этого видеть. Им это неудобно. А мы напоминаем окружающим обо всем дерьмище одним лишь фактом своего наличия. Потому мы плохие. И нас надо… того этого… убрать подальше.'
Что-то внутри, где-то в глубине груди Арда, до этой секунды державшееся за какие-то образы в его собственном сознании, тихо отпустило или, может, скорее отступило.
Ардан едва заметно стукнул посохом по полу. Под его ногами вспыхнула печать, а следом с навершия посоха слетела сперва одна, а затем и вторая модифицированная Искра. Они на лету превращались из тонкой иголки в тонкие лоскуты пламенного шлейфа.
Оба они коснулись лиц связанных сыновей Ставича.
Огонь заплясал будто по сухой смоле. Кожа на лицах пошла пузырями. Те вздувались, лопались и шипели; брови и волосы вспыхнули с сухим треском и осыпались пеплом; кляпы занялись следом; и двое забились, закричали прямо в горящую ткань, задергались, силясь отвернуться, откатиться, вжаться в паркет, но что бы они ни делали, у них не получалось сбить с себя пламя, созданное Звездной магией.
Веки старшего сгорели всего за пару мгновений, и его глаза, вытаращенные, белесые, глядели из сплошного черно-красного месива, пока не лопнули и не потекли по щекам, как белок разбитого яйца. Младший бился головой о паркет, пытаясь сбить пламя, и с каждым ударом оставлял на дереве влажный обугленный след. Крик поднялся такой, что мать на полу забилась и по-звериному завыла в голос, а господин Ставич на своем стуле даже не повернул головы. Он уже не мог осознавать происходящего.
Ардан не стал смотреть и ждать, что произойдет дальше. Он первым шагнул за порог, в устланный дорожкой коридор, где было так тихо, столь дорого и до удушливости пахло чужим, безучастным достатком.
За спиной крик двоих на секунду взмыл выше прежнего, а потом оборвался коротким, влажным, хлюпающим звуком, каким рвется под лезвием глотка, потом еще одним, точно таким же. Следом послышалось долгое, булькающее, захлебывающееся дыхание умирающих, пытавшихся отсрочить встречу с Вечными Ангелами, продолжая дышать через перерезанное горло.
Ардан не обернулся.
— Смотри-ка, Степан, — донеслось сзади с ленивым одобрением. — Эльф решил не оставлять твой труд напрасным и воспользовался клеенкой.
— Мне его теперь ужином за это угостить?
— Вполне можешь, тем более что эльфы не питаются мясом, так что ты не станешь оспаривать поганое качество Пригорной свинины.
Вниз, по лестницам, спускались молча. Вернее, молчал Ардан, а те двое где-то на третьем пролете уже вернулись к пластинкам, потом перескочили на то, отличается ли на слух дорогой граммофон от дешевого; Статский немедленно приплел сюда часы, а от часов вновь свинину, и круг опять замкнулся.
