Он ведь из тайной полиции. Наверняка он знает про подобные вещи гораздо больше моего. Догадался ли он уже,что именно я видела, когда коснулась улики? И эти видения… Вдруг в этом мире подобный дар вообще считается нелегальным? Что, если за него здесь без лишних разговоров вздёргивают на виселице или сдают в местную кунсткамеру на медицинские опыты? Может, именно поэтому Господин Веселье так жёстко приказал мне молчать? И если моя внезапно прорезавшаяся способность — как раз из списка запрещённых…

Что я могу с этим сделать? Ничего. Я могу как-то это изменить? Не думаю. Что мне делать дальше? Понятия не имею.

Наверное, для начала нужно отбросить панику и выработать простейшую технику безопасности: больше ни при каких обстоятельствах не касаться предметов, которые подсовывает мне Каэн. Пусть сам все это лапает. И вообще, мне бы надо думать не об убийствах и маньяках, а о собственном попадосе. Хотя что о нём думать? Это уже свершившийся, железобетонный факт. Принято, обжалованию не подлежит.

Сейчас гораздо важнее заняться элементарной разведкой. Нужно разузнать, что это за мир, чем он дышит и по каким законам функционирует. С одной стороны — явный технический прогресс: тут вам и электричество, и фотографии, и машины ездят, и газеты печатают. С другой — а вдруг здесь преспокойно уживается и магия и это? И мои вспышки — какой-нибудь мистический, ведьминский дар? Каэн явно что-то знает. Но почему тогда запретил распространяться? Что это значит? Мои видения — это преступление или просто редкая аномалия?

Вопросов была целая бездонная бочка, а ответов — ноль. И кто мне поможет во всём этом разобраться? Есть ли смысл искать здесь союзников и кого-то просить о помощи, или безопаснее рассчитывать только на себя и свой многострадальный мозг?

Я вздохнула, переворачиваясь на другой бок. Ладно, проблемы будем решать по мере их поступления. Главное — не начать разговаривать с суккулентом вслух, а то тайная полиция точно решит, что ведьминский дар у меня совмещён с банальным слабоумием.

Мысли в моей голове не заканчивались, но я решила что пора спать и закрыла глаза.

Завтра в семь утра. Сначала — посмотрим, что там за склад. Потом решу что делать дальше.

Это был план. Не хороший, но план.

Глава 4

Глава 4

В семь утра во дворе здания без вывески стоял массивный чёрный экипаж, укутанный утренним сизым туманом по самые ступицы колёс. Лошади шумно вздыхали, выпуская изо ртов густые струи пара. Возле дверцы замер Вест — с лицом настолько невозмутимым, будто его отлили из того же чугуна, что и решётку на окнах. Чуть в стороне переминался с ноги на ногу Пири. Выглядел младший следователь как человек, которого выдернули из кровати до того, как его мозг успел сообразить, в каком измерении находится, но который изо всех сил симулировал бодрость и профессионализм.

— Доброе утро, Влада, — сиплым со сна голосом поприветствовал меня Пири.

— Относительно доброе, — согласилась я, плотнее кутаясь в выданное казённое пальто. Плотная шерсть кололась, но от промозглого рассветного холода спасала. — Логика подсказывает, что настоящим добрым утром называют то, которое начинается после полудня. Желательно в компании горячих оладушек.

— Господин ди Варрен уже внутри, — Пири покосился на тёмное лакированное крыло экипажа и понизил голос до благоговейного шёпота. — Ждёт.

Я вздохнула, поправила воротник и залезла в лакированную утробу экипажа.

Каэн ди Варрен сидел на противоположном сиденье, у самого окна. На его коленях покоилась неизменная кожаная папка. Когда я устроилась напротив, он поднял голову. Взгляд — короткий, сканирующий, оценивающий. Так смотрят люди, которые по глубине теней под глазами вычисляют, сколько минут ты спала, но никогда не спросят об этом вслух, потому что забота о чужом самочувствии явно не входила в перечень его должностных инструкций.

— Доброе утро, — сказала я, решив проявить гражданскую вежливость.

— Садитесь, — ровно отозвался он.

— Это тоже вариант «доброго утра», просто в суровом мужском исполнении для служебного пользования, — пробормотала я, устраиваясь поудобнее.

Каэн ничего не ответил, опустив взгляд обратно к бумагам. Дверца захлопнулась, Вест крикнул что-то кучеру, и экипаж плавно тронулся. За матовым стеклом поплыл утренний город — сонный, размытый туманом, со смутными силуэтами редких прохожих и цоканьем подков по влажной мостовой.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Мой внутренний консилиум тут же проснулся.

Первый голос лениво заметил: «Архитектура в этом районе довольно монолитная, девятнадцатый век, строгие линии. Красиво, если абстрагироваться от копоти». Второй панически пискнул: «Мы едем на место ритуального убийства! Какая архитектура⁈ Тебе есть не хочется? Где наши суточные⁈» Третий голос, самый тихий и азартный, прошептал: «А ведь город-то чертовски хорош. Посмотри, сколько в нём слоёв. Настоящий живой архив».

Я поймала себя на мысли, что в любой другой ситуации — ну, без провала сквозь текстуры реальности и без конвоя — этот город мог бы мне искренне понравиться. В нём чувствовалась какая-то тяжёлая, честная основательность, как в старой, хорошей библиотеке, где за каждым стеллажом скрывается вековая история, а воздух пропитан тайнами.

— Вы изучаете город, — внезапно разбил тишину низкий голос Каэна.

Я вздрогнула и перевела взгляд на него. Он смотрел прямо на меня, а папка была закрыта. Когда он успел поймать мой взгляд? У него что, глаза на периферийное зрение настроены, как у хищника?

— Да. Это запрещено протоколом? — отозвалась я, выгибая бровь.

— Нет, — последовала короткая пауза. Он чуть наклонил голову. — Расскажите, что именно вы видите.

— Зачем это вам?

— Интересно, что замечает человек с вашей… профессией.

Он смотрел прямо, без тени светской вежливости или дежурного кокетства. Это было чистое, концентрированное рабочее внимание, от которого по коже пробежал лёгкий сквозняк.

— Ну, хорошо, — я снова повернулась к окну, включая режим профессионального наблюдателя. — Смотрите сами. Вот тот дом с выцветшей голубой вывеской — аптека, судя по вытравленным на стекле алхимическим весам. Рядом с ним — глухой переулок, куда из-за высоты стен утреннее солнце не заглядывает в принципе. Там всегда сырость, темно и, судя по кучам подгнивших ящиков, местная сточная канава работает с перегрузкой. Вон та дама у входа в кофейню… она не просто дышит воздухом. Она стоит лицом к углу, теребит край перчатки и оборачивается на каждый стук колёс — ждёт кого-то, причём свидание явно тайное. А вон тот господин на остановке нервно сверяет карманные часы с настенными часами ювелирной лавки и уже трижды плюнул под ноги. Значит, трамвай опаздывает минут на десять, не меньше.

Я замолчала, ожидая вердикта. Каэн молчал, продолжая буравить меня взглядом.

— Продолжайте, — тихо произнёс он.

Я перевела взгляд с окна на салон экипажа, зацепилась глазами за его идеально выглаженный воротник, а потом решительно сделала шаг по тонкому льду:

— Зачем вам в кабинете пепельница, в которой никогда нет пепла?

Тишина в экипаже мгновенно сгустилась, став почти осязаемой. Я заметила, как на долю секунды дрогнули мышцы на его скулах. Это не было раздражением или удивлением. Это была реакция человека, чью тщательно выстроенную оборону внезапно вскрыли ржавой канцелярской скрепкой.

— Была привычка, — ответил он, и его голос показался ещё глубже, чем обычно. — Давно.

— Вы бросили, но оставили вещь на самом видном месте. Напоминание?

— Напоминание, — согласился он, и его стальной взгляд снова уплыл к окну. — О том, что любые привычки можно бросать. Если у тебя есть воля.

Я смотрела на его строгий профиль, а внутри меня первый голос осторожно вывел на ментальной доске жирными буквами: «Внимание. Ты начинаешь видеть за гранитной маской живого человека. Это опасно для твоей автономии». Я мысленно стёрла эту надпись. Сейчас было не до психоанализа шефа тайной полиции.