Вокруг пахло дикой смесью: гарью от угольных печей, лошадиным навозом, сыростью близкой реки, но вместе с тем — потрясающе вкусным, свежеиспеченным хлебом и какой-то приторно-сладкой патокой. Желудок жалобно сжался, напоминая, что обедала я очень давно.

Незаметно для себя я выбрела на еще одну рыночную площадь. Здесь торговля уже сворачивалась, лоточники паковали товар, носильщики таскали ящики. Под ногами хлюпала мокрая солома. Мне нужно было сесть, подумать, что делать дальше, где искать ночлег и как объяснить местным властям, что у меня нет документов, потому что моя страна осталась… черт знает где.

Я сделала шаг в сторону пустых торговых рядов и случайно задела носком кроссовка что-то маленькое, блеснувшее в грязи.

Машинально я наклонилась и подняла вещь. Это была изящная серебряная брошь в виде раскрытого крыла, украшенная мелким, тусклым камнем. Красивая, старинная работа.

Но стоило металлу коснуться обнаженной кожи моей ладони, как мир вокруг меня перестал существовать.

Звуки рынка исчезли, отрезанные глухой стеной. Перед глазами вспыхнул яростный, болезненный свет, сменившийся глухой, удушающей темнотой. Мне показалось, что я падаю. В легкие ворвался ледяной воздух, пропитанный запохом железа. Кровь. Это был запах свежей крови.

«Пожалуйста, не надо…» — прозвучал в моей голове чужой, полный смертельного ужаса женский голос. Этот крик заставил волоски на моем постучать встать дыбом.

Я увидела — не глазами, а каким-то жутким внутренним зрением — смазанный силуэт. Женщина в панике пятилась назад, прижимая руки к груди. А затем из темноты протянулись чужие руки. Грубые, сильные пальцы вцепились в кружевной воротник, а потом рванули его. Мелькнуло лезвие ножа, отразившее тусклый свет далекой лампы. Короткий, булькающий всхлип. Боль. Чужая, разрывающая грудную клетку боль хлынула в мое сознание с такой силой, что мне показалось, будто режут меня.

Я сдавленно охнула и разжала пальцы.

Брошь с глухим стуком упала обратно в грязь. Реальность вернулась мгновенно, обрушившись на меня шумом телег и криками чаек. Я отскочила назад на три шага, тяжело, со свистом дыша. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, на лбу выступил холодный пот. Меня всю крупно трясло.

— Эй, милочка! Вы в порядке? — послышался скрипучий голос справа.

Я повернула голову. На меня с искренним подозрением и легкой тревогой смотрела дородная торговка в теплом платке, перетянутом крест-накрест на груди. Женщина держала в руках пустую корзину из-под рыбы.

Я с трудом сглотнула, пытаясь вернуть контроль над собственным голосом. Мой защитный барьер, годами выстраиваемый против любых жизненных неурядиц, сработал автоматически, выдавая дежурную улыбку, пускай и слегка кривую.

— Да… Да, всё отлично. Просто… красивая вещь. Очень. Наверное, бижутерия?

— Какая еще бижутерия, — проворчала торговка, косясь на серебряное крыло в грязи. — Обронил кто-то из благородных, видать. А чужое не надо подбирать. Мало ли что к вещам прилипает.

Я смотрела на брошь и думала: интересная формулировка.

— Да. Вы правы.

— Ты иди отсюда, милая. Вид у тебя… будто покойника встретила. И одета как… чудно, в общем. Иди-иди.

Я не заставила себя просить дважды. Развернувшись, быстрым шагом пошла прочь с рынка, едва не переходя на бег. Наверное, со стороны я выглядела как воровка, застигнутая на месте преступления, но мне было плевать.

Удар головой. Это просто сотрясение мозга. Когда я падала на эту чертову мостовую, я наверняка приложилась затылком. Отсюда галлюцинации, чужие голоса и видения с поножовщиной. Логично? Абсолютно логично. Мозг просто компенсирует стресс от перемещения. Сейчас найду тихий угол, посижу, и всё пройдет.

А почему я решила, что я в другом мире? Откуда такая твердая уверенность? Внутри меня тут же завертелись шестеренки. Правда несколькими голосами.

Первый голос говорил: это сон. Очевидно сон. Ты не спала нормально уже три дня, и вот результат — твой мозг устроил тебе экскурсию в начало двадцатого века. Так что ложись обратно на мостовую и жди пробуждения.

Второй голос говорил: если это сон, то почему так пахнет рыбой? Во снах обычно нет запахов. Или есть? Ты не помнишь.

Третий голос — самый тихий и самый опасный — говорил: а вдруг нет?

Я заткнула все три голоса и пошла вперёд. Потому что стоять посреди оживленной улицы и разговаривать с собственными голосами — это именно то поведение, которое заканчивается вызовом городской стражи или что тут у них вместо неё.

Я долго бродила по темнеющим улицам, пока окончательно не замерзла. Ноги гудели, свитер не спасал от промозглого вечернего ветра, который тянул с реки. Но чуда не произошло: галлюцинация в виде незнакомого города начала двадцатого века упорно не желала растворяться.

Напротив, зажглись вечерние фонари, за стеклами витрин затрещали электрические лампочки, а из ресторанов потянуло ароматами жареного мяса, от которых у меня натурально кружилась голова.

У меня не было ни здешних денег, ни крыши над головой, ни единого знакомого человека на пару измерений вокруг. Наверное, в этот момент любая нормальная девушка села бы на ступеньки какого-нибудь приличного дома и заплакала. Я же просто вздохнула, поглубже спрятала руки в карманы джинсов и побрела вдоль мостовой.

Терять мне, по большому счету, было нечего. Родителей я не знала, из привязанностей дома остался разве что кактус на подоконнике, да и тот неприхотливый. Так что происходящее, несмотря на весь ужас, начинало вызывать у меня какое-то мрачное, азартное любопытство. В конце концов, это самый крутой сюжет, в котором мне доводилось участвовать.

Но уже к поздней ночи мир вежливо, но настойчиво объяснил мне несколько вещей.

Первое: деньги у меня были. Те, что лежали в кармане джинс — я утром забегала в банкомат, и там было около трёх тысяч. Здесь эти бумажки вызвали у продавца в пекарне выражение человека, которому протянули артефакт из другого измерения. Что было, в общем-то, правдой.

Я смотрела на свои деньги и думала: вот так чувствуют себя монеты в музейной витрине. Исторически ценно, практически бесполезно.

Второе: документов у меня не было. Паспорт был — но он здесь значил ровно столько же, сколько деньги. Женщина в гостинице смотрела на него долго, потом на меня, потом снова на него. Потом позвала хозяина. Хозяин позвал ещё кого-то. Я сразу пресекла, что на меня вызвали местную полицию, поэтому вышла из гостиницы, но далеко уйти не успела.

Я шла не спеша, не зная куда податься, улицы совсем опустели, я вздыхала от усталости и голода, когда возле меня притормозил массивный темный экипаж, запряженный парой крупных вороных лошадей.

Из него грациозно, но решительно выпрыгнули двое мужчин в плотных шерстяных шинелях с блестящими пуговицами. У одного из них на поясе отчетливо побрякивала тяжелая дубинка.

— Доброй ночи, сударыня, — сухо произнес тот, что постарше, оглядывая мои рваные джинсы. — Нарушаем общественный порядок? Бродяжничество в ночное время. Ваши документы, будьте любезны.

Я посмотрела на его суровое, усатое лицо, затем на дубинку, затем на свой карман.

Паспорт, сиротливо лежащий в кармане джинс, я решила не доставать. Смысла в нём сейчас было примерно столько же, сколько в прошлогоднем календаре, а вот проблем эта маленькая книжица с двуглавым орлом могла принести вагон.

Покажешь местным — и привет, обнимут под белы рученьки и оформят в ближайший жёлтый дом как неизлечимо больную. А я понятия не имею, как здесь устроена психиатрия. Это у нас дома можно рассчитывать на условное трёхразовое питание и весёлые таблетки, которые мягко уносят сознание в туманные грёзы.

Здесь всё могло оказаться куда прозаичнее и мрачнее: голодный паёк, ледяной душ по утрам и профилактические побои для просветления ума. Ну уж нет, спасибо. Свой паспорт я больше никому и никогда не покажу. Буду стоять на смерть: документов нет, не было и вообще они трагически утеряны при крайне невыясненных обстоятельствах.