— Сегодня обошлось без оперативных разрушений.

— Значит, сегодня действительно особенный, переломный день для нашего отдела.

Каэн медленно отложил карандаш и посмотрел на меня в упор. В его темных глазах снова проступило то самое — живое, горячее, тщательно сдерживаемое человеческое чувство. Но теперь, после нашего тяжелого разговора о Марене и преемственности долга, к нему примешалось что-то совершенно новое. Глубокое, взрослое понимание общего пути.

— Влада.

— Да? Я слушаю.

— Когда мы ликвидируем контур Оберна и Кройца за рекой, это дело будет официально закрыто Магистратом. — Он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Но вся эта судебная волокита, передача документов в трибунал, заполнение ведомственной отчетности… это может затянуться на долгие недели. Бюрократия Магистрата неповоротлива.

— Я прекрасно это понимаю, Каэн. Я же работаю в архиве.

— Так вот… наш совместный ужин вполне можно организовать и значительно раньше. — Он смотрел на меня ровно, без тени кокетства, с той самой деловитостью, с какой обычно докладывают план перехвата контрабанды. Но суть этих слов была бесконечно далека от юриспруденции. — Совершенно не обязательно дожидаться официального финала этой канцелярской истории.

Я смотрела на этого сложного, закрытого человека, в чьем лице я за эти три недели научилась безошибочно читать мельчайшие эмоциональные нюансы. На то, как неумело, но искренне он пытался сделать шаг навстречу сквозь броню своей профессиональной деформации.

— Хорошо, Каэн, — я улыбнулась уголками губ. — Я согласна. Не будем ждать конца канцелярии.

— Вот и хорошо, — повторил он, и мне показалось, что из его груди вырвался едва слышный вздох облегчения.

Мы без лишних слов вернулись к оперативным материалам. Работа продолжалась до самого позднего вечера: мы скрупулёзно прорабатывали схему дома Кройца, высчитывали время, чертили план штурма подвальных помещений. Когда за окнами окончательно сгустилась ночная мгла, а бледный Пири прислал короткую записку о том, что имя «Оберн» действительно всплыло в старом торговом реестре ликвидированных мануфактур тридцатилетней давности, Каэн наконец поднялся из-за стола. Он потянулся — коротко, судорожно, всем телом, как человек, который сидел в одной позе последние пять часов и позволил себе секундную слабость только сейчас, когда барьеры контроля слегка истончились.

Я, разумеется, зафиксировала это движение. Каждую его деталь.

— Идите спать, господин старший следователь, — я закрыла свою папку. — Завтра нас всех ждет невероятно сложный, тяжелый день.

— Откуда у вас такая оперативная уверенность, Влада? — он устало прищурился.

— Потому что в Особом отделе Верна простых дней не бывает в принципе. Все дни сложные.

— Не соглашусь. Далеко не все. — Он снял с вешалки свое тяжелое темное пальто. — Тот день, когда вы в полном беспамятстве свалились с неба прямо на торговые ряды рынка… он был невероятно сложным и стрессовым для вас. А для меня это были вполне стандартные, рутинные следственные сутки. Ничего примечательного.

Я подняла на него глаза, лукаво прищурившись:

— Это исключительно потому, Каэн, что в тот момент меня еще физически не было в вашей размеренной, правильной жизни.

— Именно, Влада, — очень тихо, без секундного колебания или тени сомнения ответил он. — Именно по этой причине.

С этими словами он развернулся и вышел из кабинета. Шаги его быстро затихли в пустом коридоре Управления.

Я осталась сидеть в абсолютной, звенящей тишине темного кабинета, завороженно прокручивая в голове это его финальное«именно» . То, как весомо, прямо и открыто он это произнес. Без казенных пауз, без внутренних сомнений. Просто как непреложный, констатируемый факт.

Именно.

За окном по-прежнему монотонно шумел осенний ливень, крупные капли стучали по стеклу. Керосиновая лампа на столе тихо, уютно гудела. Где-то на конспиративной квартире Особого отдела Эрен Сеттер сидел под присмотром Веста и, наверное, впервые за последние двадцать лет своей жизни не испытывал парализующего ужаса перед наступлением следующего утра. А где-то там, в своей загородной усадьбе за рекой, Оберн и Кройц даже не подозревали, что Особый отдел уже держит пальцы на их пульсе.

Завтра действительно будет сложный день.

Я аккуратно сложила все папки в стопку, погасила фитиль лампы и направилась к себе в жилую комнату. Мой пузатый зеленый суккулент по-прежнему неподвижно ждал меня на подоконнике в окружении ночных теней.

— Он сказал мне «именно», — негромко сообщила я своему молчаливому растению, расстегивая воротник блузы.

Суккулент хранил глубокомысленное, монументальное молчание с таким видом, словно это короткое слово полностью и исчерпывающе объясняло всю дальнейшую траекторию нашей судьбы.

— Да, — тихо согласилась я, забираясь под одеяло. — Я тоже так думаю.

Глава 11

Глава 11

Запись в торговом реестре тридцатилетней давности, которую Пири всё-таки умудрился не залить чернилами, была короткой и сухой. Некий Вальтер Оберн, торговец антиквариатом. Адрес лавки в старом ремесленном квартале Верна. И финальная отметка, датированная двадцатью пятью годами ранее: предприятие закрыто, владелец выбыл.

Никаких справок о кончине, никаких записей о переезде в другой округ, никаких налоговых претензий. Человек просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь эту выцветшую строчку.

— Двадцать пять лет вне документов, — сказала я, ведя пальцем по шершавой бумаге реестра. — Это не случайность и не ошибка канцелярии. Он намеренно вышел из любых официальных реестров Верна. Стер все знаки присутствия.

— Или кто-то влиятельный вывел его из-под надзора стражи, — добавил Каэн, не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг. — Человек с большими деньгами и серьезными связями в Магистрате.

— Похоже на то. — Я отложила архивный лист в сторону. — Вспомни, что говорила старая Мерта: серебряные кольца с незавершенным контуром известны лишь тем, кто знает, куда именно нужно смотреть. Пять колец. Пять высших носителей культа. Оберн — один из них. И, судя по паническому страху Сеттера, он вполне может оказаться главным идеологом.

— Кройц формально ведет ритуал, — Каэн задумчиво постучал пальцами по столу — Оберн — фактически контролирует процесс.

— Значит, Кройц — лишь амбициозный исполнитель, — пазл в моей голове окончательно сложился. — А Оберн — тот самый теневой центр, ради которого и затевалась вся эта кровавая жатва.

Каэн молча повернулся к стене, где была закреплена подробная карта города и пригородов. Большая загородная усадьба Кройца на том берегу реки была обведена жирным красным карандашом — аккуратно, четко, со свойственной ди Варрену математической точностью.

— Сегодня ночью, — негромко произнес он.

Я резко подняла на него взгляд:

— Откуда такая уверенность? У нас ведь нет точного времени от Сеттера.

— Точного нет, — согласился Каэн. — Но Сеттер ясно дал понять: внутренний круг оповещают в самый последний момент. И сегодня в полдень Пири зафиксировал экипаж Кройца у лавки старой Мерты. — Он сделал короткую паузу. — Они зачищают хвосты, Влада. Проверяют, не осталось ли случайных следов перед финальным действием. Обычно это делают непосредственно перед началом ритуала.

— И ты мог сказать мне об этом раньше, — в моем голосе проскользнули стальные нотки.

— Я говорю тебе это сейчас.

— Каэн.

— Влада.

Мы замерли, глядя друг на друга. В его глазах не было привычной ледяной отстраненности — только глухое, жесткое напряжение человека, который выходит на финишную прямую. Он снова повернулся к карте.

— Хорошо, — я глубоко вздохнула, справляясь с эмоциями. — Что нужно делать?

То, что «нужно», Каэн просчитал заранее. Действовать официально, через легальные каналы Магистрата, было чистой воды самоубийством — информатор культа мгновенно слил бы информацию. План был предельно прост: к дому за рекой выдвигается оперативное ядро — сам Каэн, Вест и двое исполнительных сотрудников, которым ди Варрен доверял как самому себе. Напрямую. Без ведомственных приказов, без рапортов. Полная изоляция.