— Офицер, вы не поверите, — мило улыбнулась я, чувствуя, как от дикой усталости окончательно отключаются последние тормоза. — Мои документы остались в другом пальто. А пальто — в другой вселенной.

Усатый полицейский на секунду нахмурился, переваривая информацию, а потом снисходительно хмыкнул, переглянувшись с напарником:

— Из Вселенной, значит? Из Вселенска, что ли? Ох уж эти деревенские… Понаедут из своей глуши в столицу на заработки, ни документов, ни ума, а потом бродяжничают. Ладно, в участке разберемся, из какой ты глухомани. Забирай её.

Я даже спорить не стала. Вселенск так Вселенск. Главное, что там, в участке, кажется, теплее, чем на этой улице.

— Пройдёмте.

— А у меня есть выбор?

Второй посмотрел на меня с неожиданной человечностью.

— Нет.

— Тогда пойдёмте, — согласилась я. — Надеюсь меня хоть покормят?

Так что моя «прогулка» и попытки хоть что то поесть и где то лечь спать закончилась предсказуемо.

Полицейский участок встретил меня теплом. Скучающий дежурный за высоким столом, даже не поднимая глаз от толстой книги, скрипел перьевой ручкой. Он лениво записал мои скудные показания, которые состояли преимущественно из имени «Влада» и честного признания, что постоянного места жительства у меня нет. Мою тираду про «другой мир» он, видимо, тоже списал на провинциальный шок и необразованность. Наверное решили, что для меня их большой город и является другим миром,в отличии от того места откуда я прибыла…

Во избежание лишних вопросов я незаметно, пока стражи порядка отвернулись, затолкнула паспорт поглубже за пояс джинсов, молясь, чтобы он не вывалился в самые неподходящие штанины.

Вообще, на Земле я вела себя как классический запасливый хомяк, да ещё и со своими странностями. Мало кто носит документы в карманах штанов, но у меня это был персональный маленький бзик. Не знаю почему, но меня на улицах постоянно останавливали для проверки документов — карма такая, видимо.

Чтобы каждый раз судорожно не копошиться на дне своей бездонной дамской сумки, выуживая обложку из-под вороха чеков, ключей и косметики, я просто привыкла перекладывать паспорт в карман джинсов. Совершенно не думая о том, что его могут вытащить или он сам потеряется. Как знала, называется… Вот только здесь эта привычка едва не сыграла со мной злую шутку.

К счастью, за поясом его не нащупали. А вот остальные мои «богатства» спасти не удалось. После короткого поверхностного досмотра, в ходе которого у меня изъяли пачку мятных жвачек и пластиковую расческу (вызвавшие у полисменов массу подозрений и испуганных перешептываний в духе «ишь, какие штуки в провинциях делают»), меня препроводили в камеру.

Условия здесь были, мягко говоря, спартанскими. Железная койка с тощим матрасом, серое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином, и массивное окно с толстой стальной решеткой, за которым виднелся тусклый внутренний двор участка. Зато здесь было относительно тепло и не капало с потолка.

Я присела на край койки, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. Хватаясь руками за холодные прутья решетки, отделявшей меня от коридора, я посмотрела вслед удаляющемуся конвоиру.

— Знаете, господа офицеры, — негромко, но отчетливо произнесла я в спину уходящему закону, — я представляла все этот немного иначе. Надеюсь хотя бы завтрак у меня будет? И надеюсь, у вас в меню не только овсянка на воде?

Полицейский даже не обернулся, лишь глухо хлопнула тяжелая деревянная дверь в конце коридора.

Я вздохнула, отпустила решетку и растянулась на жестком матрасе, уставившись в серый потолок. Хаос в голове постепенно уступал место тупому, упрямому спокойствию. Завтра будет утро. Завтра придется что-то решать. Но перед глазами всё еще стояла та жуткая вспышка — чужие руки, лезвие ножа и серебряное крыло, утопающее в грязи.

Я работала библиотекарем пять лет в городской библиотеке, среди старых карт и пыльных каталогов, и это была работа, которую я выбрала осознанно, потому что она требовала точности и порядка, а не людей, от которых я всегда немного уставала. Я жила одна — квартира, кактус, остывший кофе.

Родителей у меня не было. Точнее, они были, но я их не знала — детский дом с трёх лет, потом общежитие, потом квартира, потом ещё одна квартира, поменьше и подешевле. Я привыкла рассчитывать только на себя. Это не было трагедией — просто факт, один из многих, которые я давно занесла в каталог под рубрикой «то, что есть» и перестала об этом думать.

Близких не было. Работа — была, хорошая, тихая работа. Планы на вечер — были: доделать опись фонда девятнадцатого века и наконец выбросить засохший кактус.

Вот и всё, что я оставила за той чертой, через которую провалилась.

И вот что странно.

Я ждала, что будет страшно. Что накроет — паника, слёзы, желание немедленно проснуться. А я сидела в камере чужого города в чужом мире и честно ждала, когда это случится.

Не случилось.

Вместо этого была какая-то неловкая, почти неприличная в этих обстоятельствах — любопытность. Как будто меня поставили перед очень большим, очень странным архивом, в котором я ещё не разобралась, но уже чувствовала, что там есть что-то интересное.

Это, наверное, диагноз. Но у меня не было психолога, которому об этом сообщить.

Я подумала про вспышку с брошью. Потом решила не думать. Потом всё равно подумала.

Женщина в тёмной комнате. Страх. Чужие руки. Это было слишком конкретным для галлюцинации — слишком подробным, слишком чужим. Не моим страхом. Чьим-то другим.

Засыпая, я подумала, что это действительно очень плохое место для приземления. Но менять курс было уже поздно. Да и не в моих силах.

Глава 2

ГЛАВА 2

Утро в камере пахло безысходностью. Солнечный луч, пробившийся сквозь толстую решетку, лениво подсвечивал кружащиеся в воздухе пылинки, но уюта помещению это не добавляло. Я сидела на жесткой койке, подтянув колени к груди, и пыталась угадать по звукам в коридоре, скоро ли наступит обещанный (хотя бы самой себе) завтрак.

Да. Чуда не произошло. Я не проснулась в своей постели под бодрый ор будильника, вокруг не было привычных обоев, а на подоконнике нет моего засохшего кактуса. Я по-прежнему находилась в этой самой клетке, серой и унылой.

Итак, версия со сном отпала с треском. Но у меня в запасе оставались ещё две спасительные соломинки: шизофрения и тяжёлая травма черепа.

Наверное, я всё-таки сошла с ума. Причём сошла как-то очень качественно, с размахом и огоньком. Коллективное бессознательное моего воспалённого мозга потрудилось на славу, прорисовав этот мир до последней трещинки на потолке и до мельчайшей шестерёнки на шляпах местных девиц. Психиатры на Земле за такой клинический случай дрались бы до первой крови! Если это безумие, то где, спрашивается, мои личные розовые драконы и почему вместо весёлых галлюцинаций мне показывают казённую камеру и решётки? Какое-то совершенно неправельное сумасшествие, никакого удовольствия.

Я хотела есть. Сильно. Но вместо завтрака пришел он.

Тяжелая дверь в конце коридора хлопнула не так, как обычно. Шаги были другими — четкими, размеренными, тяжелыми. Так ходит человек, который точно знает, куда идет и зачем.

У моей решетки остановился мужчина. Я невольно затаила дыхание, разглядывая визитера. Высокий, подтянутый, в безупречно скроенном темном пальто из дорогого сукна, воротник которого был слегка приподнят. Никаких помятых полицейских шинелей. Лицо его было высечено словно из гранита: резкие скулы, упрямый подбородок и глаза — невероятно холодные, серо-стального оттенка.

Ему было лет тридцать пять, может, чуть больше. Лицо — закрытое, как хорошо переплетённая книга: видишь обложку, но не содержание. На меня он смотрел так, как смотрят на задачу, которую надо решить быстро и желательно без осложнений.

Я явно была осложнением.

Внутри что-то слегка сжалось — не от страха, а от того ощущения, которое бывает, когда понимаешь: этот человек умный. А умные люди в таких обстоятельствах — это сложнее, чем неумные.