У самого выхода из подвала Оберн на секунду притормозил и в последний раз обернулся, отыскав меня взглядом в этой пороховой полумгле:

— Берегите свое Эхо, дитя. В этом сером мире это слишком большая, неоцененная редкость.

— Я как-нибудь сама о себе позабочусь, без ваших любезных советов, — холодно отозвалась я. — Спасибо. Скатертью дорожка.

Его увели. Шаги конвоя постепенно затихли на деревянных ступенях. Большой подвальный храм стремительно пустел. Вокруг остались лишь сотни оплывающих, догорающих восковых свечей, полустертые мистические знаки на полу и стойкий, удушливый запах тёмного вереска вперемешку с пороховой гарью.

Я продолжала стоять посреди этого оккультного погрома, чувствуя, как меня медленно, но верно начинает отпускать то огромное ментальное напряжение, которое железным обручем сжимало виски последние несколько часов. Пальцы рук мелко, противно задрожали — я обратила на это внимание только сейчас, когда опасность окончательно миновала.

— Влада.

Каэн подошел ко мне вплотную. Встал рядом, почти соприкасаясь плечами. Его взгляд быстро, профессионально пробежался по моей фигуре — стандартная следственная проверка на предмет скрытых ранений, повреждений или шокового состояния.

— Я в полном порядке, Каэн, — тихо сказала я, опережая его вопросы. — Физически цела.

— Ты должна была уйти, — его голос звучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я дал тебе прямой, четкий оперативный приказ. Ты обязана была дожидаться резерва в карете.

— Но я вернулась.

— Я знаю, — он сделал короткую паузу, и в его интонации прорезалось что-то такое, от чего у меня потеплело в груди. — Я знаю, Влада.

Мы стояли посреди этого затихающего подвала. Очень близко друг к другу. Дистанция между нами сократилась до какого-то критического минимума — гораздо меньше пресловутых полуметра. Я отчетливо слышала его неровное, тяжелое дыхание.

— Каэн, — тихо позвала я, поднимая на него глаза.

— Что?

— Ты сам-то… в порядке? После всего этого? После Марена?

Долгая, звенящая пауза. Он смотрел на меня сверху вниз, и его суровое, закрытое лицо сейчас казалось непривычно беззащитным, полностью открытым для меня.

— Да, — наконец выдохнул он. Но тут же качнул головой и поправился: — Точнее… нет. Совсем не в порядке. — Он сглотнул, и его голос опустился до едва различимого шепота: — В тот момент, когда я обернулся и увидел, что ты вернулась обратно в этот ад, вместо того чтобы спасать свою жизнь… мне было…

Он осекся, не договорив фразу.

— Что, Каэн? Договаривай.

— Мне было очень страшно, Влада, — признался он. Просто. Честно. Без лишних ведомственных украшений и напускного цинизма.

Я завороженно смотрела на него. На этого железного, непробиваемого старшего следователя Особого отдела, который только что прямым текстом произнес слова «очень страшно» — и не в отношении превосходящих сил опасного культа, не в отношении проваленной операции. Он сказал это обо мне. О моем присутствии в зоне риска.

— Я знаю, — так же тихо ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне тоже было безумно страшно за тебя. Когда я думала, что тебя здесь зажмут.

Он продолжал пристально всматриваться в мое лицо. А затем Каэн сделал то, чего я от него в этот оперативный момент ожидала меньше всего на свете. Он медленно, плавно поднял свою длинную руку и аккуратно, едва ощутимо коснулся пальцами моей щеки — точно так же, как тогда, во время нашего памятного разговора под проливным дождем у крыльца Управления. Словно пытался заботливо убрать с кожи несуществующую каплю или прядь волос. Но сейчас убирать ничего не требовалось. Это было чистое, осознанное прикосновение. Теплое и надежное.

— Наш ужин, — твердо произнес он, убирая руку. — Завтра вечером. Мы не станем дожидаться, пока Магистрат закроет все канцелярские процедуры по этому делу. Завтра.

— Завтра, — охотно согласилась я, улыбнувшись. — Никаких отговорок.

Наверху уже вовсю кипела бурная, санкционированная жизнь — шуршали шаги пришедшего резерва, раздавались громкие команды Веста, оформлялись первые протоколы задержания. Сейчас должна была начаться вся эта бесконечная, рутинная официальная часть: сквозные допросы, фиксация улик, опись имущества усадьбы. Уголовное производство, которое томилось в архивной тишине долгих восемь лет, наконец-то начинало со скрипом, но необратимо закрываться.

Мы постояли вдвоем среди гаснущих свечей еще буквально одну секунду.

Затем Каэн сделал плавный шаг назад, возвращаясь в свое привычное рабочее русло. Он крепко, уверенно взял меня за руку — совершенно без напускного романтизма, просто и надежно, как берут человека, которого необходимо бережно провести сквозь темное, опасное пространство — и увлек за собой по направлению к деревянной лестнице.

Я послушно шла следом за ним вверх, к выходу, а в моей голове лениво и приятно крутились обрывки мыслей: завтра у нас состоится ужин. Оберн наконец-то сидит в изолированной камере одиночного блока. Завтра Пири придет на работу и, на радостях, гарантированно не уронит свой исполнительный блокнот. Мой пузатый зеленый суккулент по-прежнему невозмутимо ждет меня на подоконнике. И этот огромный, мрачный, пропахший фабричным дымом Верн… боги, он мне определенно начинает искренне нравиться, несмотря ни на что.

Весьма и весьма неплохой результат для человека, который всего каких-то три недели назад в полном отчаянии собирался навсегда выбросить засохший кактус в окно.

Глава 12

Глава 12

На свидание мы не сходили. Следующие два дня были официальными. Протоколы, допросы, бесконечная бумажная документация — всё то, о чём Каэн предупреждал меня ещё накануне, когда скупо набрасывал юридические контуры предстоящих судебных процедур.

Оберн хранил абсолютное, леденящее молчание на всех официальных очных ставках. Он сидел перед следователями Магистрата с тем же вежливым, отстраненным интересом, с которым до этого в темном подвале загородной усадьбы смотрел на дула наших револьверов и на крах своей многолетней оккультной империи. Изредка он слегка наклонял голову набок, словно изучал структуру допросной комнаты или манеру речи стенографистов. Кройц, напротив, говорил много, сбивчиво и очень быстро — судя по всему, амбициозный исполнитель вовремя сообразил, что чистосердечное признание и подробный слив всей внутренней структуры культа Возвращения — его единственный призрачный шанс избежать высшей меры. Дорра, нашего штатного перебежчика, оперативники Магистрата перехватили через день на дальних подступах к южному вокзалу — он банально не успел вовремя сориентироваться и уйти из города.

Я умышленно оставалась на глубокой периферии этого бюрократического шторма. Каэн принципиально не брал меня на официальные допросы, жестко оберегая от прямых контактов с арестованными лидерами культа. Лишь иногда, ближе к вечеру, он заглядывал в архив и коротко, по существу спрашивал моё аналитическое мнение по старым документам или сложным формулировкам обвинительного заключения.

Всё основное время я проводила в архивном хранилище Особого отдела — приводила его пространство в окончательный, образцовый порядок. Систематизировала разрозненные папки дела, подшивала новые оперативные рапорты, восстанавливала нарушенную хронологию. Проще говоря, делала именно то, что умела лучше всего на свете. После всего пережитого под землей это занятие казалось правильным, успокаивающим и… самую малость скучным.

Пири ходил по длинным коридорам Управления с гордым видом человека, который лично поучаствовал в раскрытии грандиозного государственного заговора. Он изо всех сил старался держать спину прямо и не показывать окружающим, насколько сильно он горд собой, справедливо полагая, что лишние эмоции — это не совсем профессионально для сотрудника Особого отдела. Получалось у него, честно говоря, не очень. Я проявила тактическую солидарность и решила демонстративно не замечать его сияющего лица и регулярных, забавных попыток принять максимально важный вид.