— Вы находитесь здесь меньше месяца.

— Да, — я сделала короткую паузу. — А по ощущениям кажется, что прошла как минимум половина жизни.

Каэн смотрел на меня через стол — с тем самым глубоким, немигающим вниманием, которое я уже научилась безошибочно распознавать и принимать спокойно, не отводя глаз в сторону.

— Вам здесь… как? — спросил он неожиданно осторожно. Так обычно спрашивают о вещах, которые имеют по-настоящему принципиальное значение.

Я задумалась. Честно, глубоко задумалась — без лишней кокетливой спешки, взвешивая каждое слово.

— Странно, — наконец озвучила я внутренний вердикт.

И ведь действительно мне было странно. Потому что мне нравилось это место, нравилось то, чем я занимаюсь, нравился Каэн. Но, видимо, пока шло расследование, я как-то не задумывалась особо о своём местоположении.

Нет, я размышляла о том, как вернуться домой, но при этом меня устраивало абсолютно всё: и комната в Особом отделе, и дело, которым мы занимаемся, и люди, с которыми я контактирую каждый день. А сейчас до меня наконец дошло, насколько всё вокруг необычно.

Я как будто расшевелилась. Последние три недели я словно в тумане ходила, думая только о том, что есть запутанное дело и его необходимо распутать. Не знаю, может быть, само мироздание, перенёсшее меня в этот мир, специально заморозило мои чувства и мысли о том, где я нахожусь и почему. Специально для того, чтобы я своим даром помогла раскрыть эти чудовищные преступления. А теперь да, наконец-то я понимаю, насколько всё это странно.

— Странно. Но затем реальность Верна возвращается…— я помолчала. — Но знаете, что самое интересное? В итоге я просто встаю, одеваюсь и спокойно иду на работу в архив Особого отдела. И мне больше не страшно.

— Совсем не страшно? — повторил он, словно проверяя формулировку на прочность.

— Нет. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Здесь удивительно интересно. Это совершенно другое место, другие люди, кардинально иные правила игры. Мне искренне нравится во всем этом разбираться. Раскладывать по полочкам.

И ведь я не врала, мне действительно тут интересно. Интересный мир, интересный мужчина.

— Вы настоящий архивариус, — на его губах проскользнул намек на иронию.

— Именно, — охотно согласилась я. — Наверное, это профессиональная деформация. Я везде первым делом вижу хаотичный фонд, который жизненно необходимо срочно каталогизировать и систематизировать.

В самом уголке его рта обозначилось едва заметное движение. Почти улыбка.

— Что я опять сказала смешного, господин следователь?

— Вы только что назвали весь наш огромный, сложный мир обычным архивным фондом.

— На мой взгляд, это лучшая и максимально точная метафора из всех доступных мне на данный момент.

Официант принес еду — какое-то потрясающее, дымящееся горячее блюдо с незнакомыми, терпкими специями, оттенки которых я уже постепенно начинала узнавать и различать на вкус.

Мы начали есть. Разговаривали спокойно, размеренно — и это был первый наш разговор за всё время знакомства, который был стопроцентно не связан с текущим расследованием, протоколами или поиском улик. Каэн подробно рассказывал мне про географию Верна — в каких местах лучше всего гулять в выходные дни, какие городские кварталы считаются по-настоящему старыми и аутентичными, и как красиво и шумно местная река разливается в период весеннего половодья.

Я в ответ увлеченно рассказывала ему про свою прежнюю тихую библиотеку, где проработала столько лет до своего внезапного перемещения — про пыльные исторические документы девятнадцатого века, старинные карты округов и один уникальный средневековый манускрипт, который долгое время никто из ведущих специалистов не мог точно датировать, а я в итоге определила его точный возраст по химическому составу чернил и специфической технике кожаного переплета.

— И как именно вы это сделали? — с искренним интересом спросил он, отложив приборы.

— В разные периоды истории состав чернил существенно менялся, в него добавляли разные маркеры и компоненты. То же самое касается и переплетного мастерства — у каждой эпохи своя уникальная техника. Если точно знать, куда именно и как нужно смотреть — любой старый документ сам подробно расскажет тебе, когда именно он был создан.

— Очень похоже на ваше Эхо, — заметил Каэн.

— Немного, — согласилась я. — С той лишь существенной разницей, что в библиотеке это происходит без пугающих видений и обмороков. Просто предельная концентрация и внимание к деталям.

— Просто внимание к деталям — это на самом деле огромный дефицит в нашей работе.

— Вы ведь тоже поразительно внимательны, Каэн.

— По-другому, Влада. Профессиональный следователь всегда смотрит в первую очередь на людей, их мотивы и реакции. Вы же умудряетесь одновременно видеть и вещи, и людей, связывая их в единую цепь.

— Это, скорее всего, потому, что я практически всю свою сознательную жизнь выросла абсолютно одна. — Я произнесла эти слова просто, ровным голосом, без малейшего намека на жалость к себе или надрыв — это был давно принятый и переваренный факт моей биографии. — Когда рядом нет близких людей, которые берут на себя труд подробно объяснять тебе устройство окружающего мира — волей-неволей начинаешь учиться читать этот мир самостоятельно. Из всего, что оказывается под рукой. Из книг, вещей, случайных предметов.

Каэн молчал несколько секунд, внимательно изучая рисунок на скатерти. Затем тихо произнес:

— Детский дом.

— Да. Государственное учреждение.

— Сколько лет вам было, когда вы туда попали?

— Извините, я совершенно не помню своих биологических родителей. — Я сделала небольшую паузу. — Поверьте, это совсем не грустно. Это просто базовая данность моей жизни. Я к этому привыкла очень давно.

— Привыкла, — повторил он это слово едва слышно. Не как сомнение в моих словах, а словно взял это понятие, аккуратно взвесил на ладони и бережно отложил в сторону.

— Да. — Я чуть наклонилась вперед. — А вы? Ваша семья?

— Была, — коротко, в своей привычной закрытой манере ответил он. Однако затем, словно преодолев внутренний барьер, продолжил чуть более открыто: — Мой отец скончался, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Мать сейчас постоянно живет далеко за городом, в небольшом имении. Мы видимся крайне редко. — Он сделал паузу. — Она искренне считает, что моя работа в Особом отделе слишком опасна и непредсказуема.

— Знаете, в чем-то она абсолютно права.

— Да, — не стал спорить Каэн. — Безусловно, права. Но это моя работа. Мой сознательный выбор.

— Потому что Марен?

Он пристально посмотрел на меня через пламя свечи:

— Не только из-за него, Влада. — Он немного помолчал. — Но и из-за него тоже.

За большим окном ресторана пушистый снег начал идти еще сильнее, крупными хлопьями укрывая тротуары. Город под этим белым покрывалом стремительно менялся на глазах — становился тише, уютнее, мягче. Старинные газовые фонари красиво и загадочно светились сквозь легкую снежную пелену.

— Очень красиво, — негромко озвучила я свои мысли.

— Да, — согласился он.

— Я действительно искренне рада, что успела увидеть первый снег здесь, в Верне.

— Любой первый снег всегда практичнее и приятнее всего смотреть, находясь в теплом помещении с чашкой горячего чая в руках, — весомо заметил Каэн. — Или из окон хорошего ресторана.

— Звучит на редкость философски для старшего следователя.

— Скорее, исключительно практично.

— Ну разумеется. Как же иначе.

Мы улыбнулись одновременно — оба, открыто и по-настоящему. Это произошло абсолютно спонтанно и ощущалось немного непривычно. За все три недели я успела привыкнуть к его едва заметным полуулыбкам, к тонким следам эмоций на лице, к намекам на иронию. Настоящая, полноценная улыбка делала Каэна совершенно другим человеком — его лицо не становилось менее волевым или закрытым, но оно мгновенно становилось живым как-то совершенно иначе.

— Надо же, вы всё-таки умеете улыбаться, — поддразнила я его.