— Иногда такое случается. В виде исключения.

— Крайне редкое исключение, надо признать.

— Всё напрямую зависит от сопутствующих обстоятельств.

— И текущие обстоятельства можно считать хорошими?

Пауза затянулась. Каэн смотрел на меня в упор, и в его взгляде больше не было профессионального холода.

— Да, — твердо сказал он. — Это исключительно хорошие обстоятельства, Влада.

После завершения ужина мы решили пойти обратно пешком — это было личное предложение Каэна, что само по себе выглядело весьма неожиданным тактическим ходом. Свежий снег уже успел лечь тонким, чистым слоем на старую каменную брусчатку и приятно, негромко скрипел под подошвами наших сапог. В этот поздний час Верн казался удивительно тихим и умиротворенным — редкие запоздалые прохожие спешили домой, фонари давали мягкий жёлтый свет, а где-то на параллельной улице глухо и мерно постукивал колесами последний ночной трамвай.

Мы шли вдвоем, плечом к плечу. Не соблюдая ту строгую, полуметровую дистанцию служебного регламента — просто рядом, как ходят близкие люди, которым больше нет никакой необходимости искусственно удерживать расстояние между друг другом. Его плечо периодически, мягко касалось моего — совершенно случайно, на поворотах или в тех местах, где заснеженный тротуар становился слишком узким. Я принципиально не отодвигалась в сторону. Он тоже не предпринимал попыток восстановить дистанцию.

— Влада, — негромко позвал он, прерывая наше молчание.

— Да, Каэн? Что?

— Я давно хотел спросить вас об одной важной вещи.

— Спрашивайте прямо. Я слушаю.

Повисла долгая, глубокая пауза — крайне нетипичная для ди Варрена, который обычно формулировал свои мысли мгновенно, четко и максимально лаконично.

— Вы… вы думали когда-нибудь о том, чтобы попытаться вернуться обратно? — спросил он наконец, глядя перед собой на заснеженную дорогу. — Туда. Домой, в ваш прежний мир.

Я шла вперед, мерно меряя шагами брусчатку, и честно думала над его вопросом. Точно так же, как думала в самый первый день, когда сидела в изоляторе Управления и подолгу разглядывала нарисованного на стене зайца. Спокойно, без лишней суеты, без подсознательного желания сказать собеседнику именно то, что он хочет от меня услышать.

— Думала, — открыто призналась я. — Особенно часто в самые первые дни после перемещения. Тогда это казалось единственным логичным выходом. Потом — всё меньше и меньше. — Я сделала короткую паузу. — А сейчас, если быть до конца честной, практически вообще не думаю об этом.

— Почему?

Я остановилась прямо посреди тротуара. Каэн тут же замер рядом со мной.

Мы стояли на мокрой, припорошенной снегом брусчатке под мягким светом одинокого уличного фонаря. Он давал ровный, густой жёлтый свет. Ситуация была почти зеркальным отражением того вечера, когда мы точно так же стояли под проливным дождем у входа в серое здание без вывески. Только теперь вокруг кружился тихий зимний снег, а мы только что вернулись с хорошего ужина, который был абсолютно не по делу.

— Потому что там, в моем прежнем мире, у меня остался лишь увядающий Кактус на подоконнике и вечно остывший кофе, — сказала я, глядя на его пальто. — И привычная работа, которую я, конечно, искренне любила, но которая заполняла собой абсолютно всё мое жизненное пространство. — Я подняла на него глаза. — А здесь… здесь у меня тоже есть любимая работа. И Пири, который умудряется регулярно ронять вообще всё, что попадает ему в руки. И госпожа Миртен, которая ухитряется быть в курсе буквально всех городских новостей. И суккулент на подоконнике, который молчит с потрясающим, глубоким пониманием. — Я сделала маленький шаг вперед. — И вы.

Каэн пристально смотрел на меня, и на его обычно суровом, непроницаемом лице сейчас отчетливо читалось то самое живое, настоящее чувство, которое он так долго и тщательно сдерживал внутри себя всё это время. И которое прямо сейчас он больше не хотел и не считал нужным сдерживать.

— И я, — тихо, как эхо, повторил он.

— И вы.

В пространстве между нами снова повисла короткая, звенящая тишина.

— На ваш взгляд… это достаточно весомая причина, чтобы остаться? — спросил он, чуть понизив голос.

— На мой взгляд, это более чем достачная причина, Каэн.

Он медленно поднял руку и снова, как тогда в подвале и под дождем, аккуратно коснулся пальцами моей щеки. Только в этот раз его прикосновение длилось значительно дольше. Его ладонь была удивительно теплой и надежной на моей прохладной коже, а вокруг нас тихо кружился первый зимний снег, фонарь изливал свой жёлтый свет, и огромный Верн полностью затих вокруг.

Идея возвращения домой, на Землю, которая в первые дни после перемещения казалась единственной спасительной соломинкой, теперь вызывала лишь глухое, меланхоличное недоумение. А возможно ли это вообще? Я ведь до сих пор совершенно не понимала, как именно очутилась в этом мире, какая неведомая сила выдернула меня из привычной реальности. Если бы здесь, в Империи, до сих пор процветала сильная, первородная магия, если бы были живы могущественные чародеи, способные открывать межмировые переходы или повелевать энергетическими потоками, я бы знала, к кому обратиться, у кого умолять о помощи.

Но сейчас, в эпоху угасания магии, что я могла сделать? Бесконечно перерывать пыльные архивные фонды в поисках крох информации о природе подобных феноменов или пытаться разыскать редких знающих людей, которые сами мало что смыслят в тайнах мироздания? Здравый смысл подсказывал, что навряд ли я найду хоть какую-то зацепку.

Но самым удивительным и пугающим было другое: если раньше, засыпая, я то и дело лихорадочно размышляла о том, насколько долго мне придется здесь оставаться, то сейчас я поймала себя на мысли, что больше вообще не ищу путей назад. Да и, честно говоря, зачем? Вся моя прошлая земная жизнь словно подернулась дымкой, превратившись в блеклое воспоминание, в то время как здесь, рядом с Каэном, мысль о возвращении на Землю больше не казалась чем-то большим — она казалась потерей того, что я могу обрести здесь.

— Влада.

— Каэн.

— Я совершенно не умею говорить красивые, витиеватые речи, — произнес он, не убирая руки. — Думаю, вы это уже успели превосходно изучить.

— Изучила. Поверьте, это сейчас абсолютно не важно.

— Поэтому я буду формулировать мысли исключительно практически.

— Хорошо. Я согласна на практично.

— Практично: вы жизненно необходимы нашему Особому отделу. У нас в штате никогда не было профессионального архивариуса, способного за неделю разобрать вековой хаос, и уж тем более никогда не было специалиста с чистым даром Эха. — Он сделал короткую паузу, и его пальцы чуть сильнее прижались к моей коже. — И так же практически: я очень сильно привык к вам, Влада. Слишком сильно привык за эти три недели.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри разливается плотное, осязаемое тепло.

— Господин старший следователь, это сейчас было официальное предложение о долгосрочном трудоустройстве или что-то принципиально другое?

— И то, и другое, — ровно ответил он.

— Прямо так — одновременно?

— Абсолютно одновременно.

Я думала буквально одну короткую секунду. Думала про сиротское детство в детском доме и про свою многолетнюю привычку рассчитывать в этой жизни исключительно на собственные силы. И про то, каково это на самом деле — когда близкий человек смотрит на тебя вот так, как сейчас смотрит Каэн. Весь, без остатка, со всей своей ледяной броней, которая полностью растаяла передо мной.

— Хорошо, — тихо сказала я.

— Твое «хорошо» в данном контексте означает «да»?

— Это означает безоговорочное «да», Каэн.

Он плавно наклонился ко мне и поцеловал. Не так, как тогда под проливным дождем у крыльца — коротко, смазанно и испуганно. В этот раз поцелуй был долгим, глубоким и удивительно уверенным. Так целует человек, который принял свое окончательное, бесповоротное решение, никуда не торопится, но и не испытывает ни малейшей тени сомнения в своей правоте.