— Вы знаете, что это за кольцо? — спросила я, переводя взгляд с Каэна на старуху.

Мерта долго, изучающе смотрела на меня своими блеклыми глазами. Потом перевела тяжёлый взгляд на моего шефа.

— Я-то знаю, девочка, — тихо проскрипела она. — И господин ди Варрен прекрасно знает. Иначе он не топтал бы сейчас грязь на Речной улице со своей штурмовой группой.

— Расскажите, — приказал Каэн. Его голос упал до опасного, глухого регистра.

— Культ Возвращения, — Мерта произнесла эти слова почти шёпотом, но у Пири у стены отчётливо задрожал карандаш. — Двести лет назад, во времена Великой Реформации, их объявили еретиками, предали анафеме и официально уничтожили до единого человека. Так написали в учебниках истории. Но неофициально… три или четыре высокородных семьи ушли в глубокое подполье. Они сохранили свои книги, свои алтари и передавали традицию из поколения в поколение, как родовое проклятие. Кольца — их главный знак. Чернёное серебро и обсидиан. Таких перстней в мире осталось ничтожно мало, и все они наперечёт у тех, кто вообще знает, куда смотреть.

— Сколько именно колец существует? — спросил Каэн.

— Если верить старым источникам — изначально их было семь, по числу основателей. По тому, что я знаю из слухов от покойного мужа — сейчас в ходу пять. Два были утеряны или переплавлены во время чисток.

— Носители перстней вам известны? Поимённо?

— Этого не знаю, сэр, — Мерта покачала головой. — Они не дураки, чтобы светить лицами на рынках. Знаю только то, что видела своими глазами три месяца назад: одно из этих колец было на руке человека, который скупил у меня весь тёмный вереск.

— И вы не сообщили об этом в ведомство, — Каэн припечатал слова к столу, как тяжёлые свинцовые пломбы. — Три месяца молчания. Четыре трупа.

— Не сообщила, — Мерта ровно, без капли страха встретила его ледяной взгляд. — Потому что восемь лет назад, когда кто-то в Нижнем округе попытался донести в полицию на человека с похожим перстнем, этот доносчик не дожил до следующего вторника. Его нашли в собственной постели без единой капли крови в теле. Я очень старая, господин ди Варрен. Мои кости болят к дождю, а зубов почти не осталось. Но умирать в луже собственной крови на этом полу я всё ещё не хочу.

— Однако теперь вы всё рассказали, — тихо заметила я, внимательно глядя на её сухие ладони.

— Теперь мне уже терять нечего, — Мерта повернулась ко мне, и её взгляд стал странным — глубоким, пронизывающим, пугающе тёплым. — И ещё… потому что вы пришли. Не только он, — она кивнула на Каэна. — А вы.

— Что это значит — я? — у меня внутри снова зашевелился нехороший холодок.

Старуха улыбнулась — выцветшей, очень старой улыбкой, в которой сквозила вековая печаль.

— Выпейте чай, девочка. Он уже остыл, но он не вредный. Наоборот, мысли проясняет. — Она медленно поднялась со стула. — И берегите руки, Влада. Кожаные перчатки — хорошая защита от мира, но плохая — от самой себя. То, что приходит к нам через пальцы… оно частенько весит гораздо больше, чем человек способен унести на своих плечах.

Она развернулась и со странной для её возраста бесшумностью скрылась за тяжёлой портьерой, ведущей в заднюю жилую комнату лавки.

В комнате повисла оглушительная тишина. Пири сидел, тупо уставившись в свой блокнот, где застыли рваные строчки. Вест по-прежнему изображал из себя чугунную статую у двери. Я посмотрела на свою глиняную чашку, помедлила секунду, а потом решительно стянула перчатку, взяла посудину и сделала короткий глоток. Чай оказался терпким, горьковатым, с ярким смолистым привкусом. Почти сразу по телу разлилось приятное, глубокое тепло, а тупой молоточек в висках наконец-то прекратил свою нудную работу.

— Что… что она имела в виду? — тихо, испуганно спросил Пири со своего места, косясь на мои обнажённые пальцы. — Про руки? И про перчатки?

— Не знаю, — соврала я, глядя в тёмную глубину настоя. — Старики в портовых районах всегда говорят загадками. Атмосфера обязывает.

Это была маленькая, аккуратная ложь. Но с каждым днём моего пребывания в этом мире этой лжи внутри меня становилось всё меньше и меньше.

На улице Каэн молчал гораздо дольше своего обычного оперативного лимита. Мы шли по сырой мостовой Речной улицы, туман лип к лицу, а редкие прохожие шарахались от нашей четвёрки, едва заметив строгие силуэты форменных пальто Веста и Пири. Я шагала рядом с шефом, подстраиваясь под его широкий шаг, и терпеливо ждала. За эти дни я успела уяснить: молчание Каэна ди Варрена никогда не бывает пустым. Это не было замешательством или ступором — в его голове в такие минуты с глухим щелканьем ворочались невидимые шестерни аналитического механизма.

— Вы знали про культ, — озвучила я очевидное, когда мы свернули в более оживленный переулок.

— Догадывался, — ровно отозвался он, не поворачивая головы.

— Это принципиально разные вещи, Каэн.

— Иногда — абсолютно одинаковые. Если у тебя слишком мало улик и слишком много косвенных совпадений.

Я остановилась и заставила его тоже притормозить, заглянув ему в лицо:

— Расскажите. Пожалуйста.

Каэн замер под блеклым светом одинокого газового рожка. Несколько секунд он просто смотрел на меня — своим привычным, сканирующим взглядом, но сейчас в этой серой стали проглядывало что-то новое. Глубокая, вековая усталость человека, который тащит на себе тайну слишком долго. Или слабое удивление от того, что кто-то вообще решился расковырять его гранитную броню.

— Восемь лет назад, — заговорил он сам, без моих наводящих вопросов, и его голос показался ещё глубже. — Точно такое же дело. Тот же почерк. Те же геометрические знаки на полу, выведенные углём, те же оборванные ритуалы и полное отсутствие крови в телах жертв. Я тогда был азартен, верил в закон. Дело закрыли через две недели после моего назначения.

— Закрыли — в смысле раскрыли и повесили виновных? — спросила я, хотя внутренний голос уже знал ответ.

— Закрыли — в смысле «засекретили, сдали в архив и запретили проводить любые следственные действия», — сухо, с явным привкусом старой горечи отчеканил он. — Приказ пришёл с самого верха. Из Кабинета Министров. Без объяснения причин и без права обжалования. Пять жертв остались просто статистикой в пыльных папках. Шесть — если считать старшего следователя, который вёл это дело до меня и «случайно» выпал из окна собственной квартиры за день до закрытия производства.

Мы снова пошли вперёд. Тишина между нами стала тяжёлой, почти осязаемой. За углом с металлическим скрежетом и глухим грохотом пронёсся вечерний рабочий трамвай, рассыпая вокруг угольные искры. Пири за нашими спинами в этот раз даже не пытался бормотать про слоистые облака — он шёл тихо, и это молчание стажёра было красноречивее любых ведомственных отчётов.

— Поэтому вы сейчас возглавляете этот Отдел по особым вопросам, — тихо произнесла я, глядя на строгий профиль шефа. — Вы не смирились. Вы просто сели в засаду и ждали, пока они вернутся.

Долгая, мучительная пауза. Каэн остановился у дверцы нашего чёрного экипажа, повернулся ко мне и посмотрел так, словно видел впервые в жизни.

— Идёмте, — наконец выдохнул он, и в этом коротком слове промелькнула та самая натянутая до предела струна. — Нам нужно перерыть архивы. Сейчас же.

— Архивы? — я едва заметно улыбнулась, запрыгивая на подножку экипажа. — Ну, господин ди Варрен, считайте, что мы наконец-то зашли на мою суверенную территорию. Посмотрим, кто из нас двоих здесь настоящий следователь.

— Знаю, — тихо обронил он, закрывая за нами лакированную дверцу.

Архив Отдела по особым вопросам располагался в самом глубоком, цокольном подвале здания без вывески. И это, скажу я вам как профессионал, была не просто катастрофа. Это был форменный, первобытный хаос, способный довести любого нормального библиотекаря до затяжного климактерического инфаркта. Никакой системности, никаких каталожных карточек, никакого алфавитного или хронологического порядка. Огромные, до самого каменного потолка деревянные стеллажи были хаотично забиты раздутыми папками, связками пожелтевших документов и старыми следственными дневниками нескольких поколений чиновников. Всё это великолепие было погребено под таким слоем вековой серой пыли, что её можно было собирать лопатами.