Я замерла на пороге этого бумажного склепа, уперев руки в бока.

— Это не архив, — ледяным, судейским тоном произнесла я. — Это преступление против человечности и здравого смысла. Это братская могила для информации.

— Согласен, — Каэн остановился рядом, скрестив руки на груди и с явным неудовольствием оглядывая фронт работ.

— Кто это допустил, хотелось бы мне знать? Где штатный архивариус вашего ведомства?

— Последние тридцать лет эту должность совмещали дежурные следователи, — пояснил Каэн. — У каждого из них, как понимаете, были свои глубоко индивидуальные представления о порядке.

— Это называется не «индивидуальные представления», ди Варрен. Это называется — каждый швырял папки туда, где оставалось свободное место, забирал шинель и радостно уходил на пенсию, крестясь на выходе.

— Примерно так оно и происходило, — в его голосе промелькнула редкая, сухая ирония.

Я решительно шагнула внутрь, подошла к ближайшей полке и наугад вытащила первую попавшуюся папку. С неё полетели хлопья пыли. Я чихнула, раскрыла пожелтевшие страницы. Кража трёх мешков столового серебра из дома гильдейского старшины, дата — тридцать два года назад. На кой чёрт это лежит в особом отделе⁈

— Что именно мы ищем? Что-то конкретное? — спросила я, оборачиваясь.

— Любые дела, упоминающие культ Возвращения. Материалы восьмилетней давности, которые я вёл, и всё, что было до них — сорок, пятьдесят лет назад. Любые зацепки, которые могли пропустить или намеренно спрятать.

— Хорошо. — Я скинула своё казённое шерстяное пальто и решительно повесила его на торчащий из каменной стены ржавый гвоздь у входа. Осталась в одном свитере, закатав рукава до локтей. — Вы вообще умеете работать со структурами бумажных массивов, шеф?

— Нет, — честно признал глава Тайной полиции. — Мой метод — допросы, наружное наблюдение и вещественные доказательства.

— Тогда забудьте на время все что делали раньше, делайте строго то, что я говорю, и, ради всего святого, не переставляйте местами папки, которые я уже отсортирую. — Я поманила его пальцем к дальнему левому углу подвала. — Начнём отсюда. Здесь стеллажи самые ветхие, и папки имеют характерный коричневый оттенок — судя по степени деградации целлюлозы, это как раз конец прошлого века. Идите сюда, буду проводить вам краткий курс.

Каэн подошёл. Встал вплотную, буквально плечом к моему плечу, потому что проход между массивными деревянными стойками стеллажа был неприлично узким. В душном, холодном воздухе подвала я мгновенно почувствовала исходящее от него живое, глубокое физическое тепло. На таком расстоянии я могла различить мерный стук его сердца и то, как едва заметно вздымается его грудь при каждом вздохе.

— Смотрите на корешок, — я указала пальцем в плотной перчатке на нижнюю часть кожаного переплёта, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от этой внезапной близости. — Год производства здесь проставляли далеко не всегда. Если цифр нет — смотрим на срез бумаги. Чем он желтее и тоньше — тем папка старше. Текстура тряпичной бумаги девятнадцатого века кардинально отличается от современной древесной массы. Понятно?

— Понятно, — его низкий голос прозвучал прямо над моим ухом, отчего по шее пробежала стайка колких мурашек.

— Восемь лет назад — это период министерской реформы, тогда в ходу были синие папки с железными скрепками. Вот, я отобрала три штуки. — Я аккуратно вытянула их из пыльного плена и вложила ему прямо в руки. — Берите их, несите к центральному столу. Только не перемешивайте листы внутри, они держатся на честном слове.

— Вы командуете мной в моём же собственном управлении, Влада, — тихо заметил он. Он не двинулся с места, продолжая смотреть на меня сверху вниз своими невозможными серыми глазами.

— В архиве — да, — я упрямо встретила его взгляд, чувствуя, как внутри снова начинает натягиваться пресловутая струна. — Здесь действует моё суверенное право и моя квалификация. Здесь это чисто моя территория. Возражения будут, господин ди Варрен?

В подвале повисла долгая, звенящая пауза. Лампа над нашими головами тихо, монотонно гудела. В его лице — в изгибе губ, в глубине зрачков — что-то неуловимо изменилось. Это не было властным недовольством или раздражением подчинённым. Скорее… чистый, концентрированный мужской интерес к женщине, которая не боится его статуса.

— Нет, — негромко ответил он. — Возражений нет.

— Вот и отлично. Несите папки, шеф. У нас мало времени.

Пири устроился за центральным дубовым столом, спешно подкручивая фитиль керосиновой лампы и приготовив чистый лист в блокноте. Вест монументально замер у изголовья стеллажа, высоко удерживая в руке мощный направленный фонарь, заливая бумажные развалы ярким электрическим светом. Мы работали в полном молчании больше часа. Слышно было только шуршание старой бумаги, скрип карандаша Пири и наше мерное дыхание.

Первое упоминание нашлось примерно через семьдесят минут. Это было даже не отдельное уголовное дело — крошечная, пожелтевшая выписка из протокола, намертво подшитая внутрь раздутой папки со скучными отчётами о мошенничестве на зерновой бирже тридцатилетней давности. Явно чужеродный элемент, спрятанный туда с особым цинизмом.

— Сюда, — позвала я, бережно расправляя хрупкий лист. — Смотрите. Восемь лет назад. Допрос свидетеля по делу номер… — я прищурилась, разбирая стёртые чернила. — Номер дела совпадает с вашим закрытым производством, Каэн. Свидетель чётко описывает ритуальную геометрию на полу склада в порту и упоминает «крупный перстень из тёмного серебра с чёрным камнем на руке организатора».

Каэн стремительно выхватил лист. Он читал мгновенно, его глаза двигались по строчкам как два лазера. Линия его челюсти превратилась в гранитный монолит.

— Имя свидетеля полностью вымарано химическим составом, — процедил он сквозь зубы. — Страницу пытались уничтожить, но побоялись нарушить сквозную нумерацию.

— Зато вот здесь, в самом левом нижнем углу косяка, остался карандашный номер личного дела архива, — я указала кончиком ногтя на едва заметные цифры. — Частично стёрто, но разобрать можно.

— Пири!

— Да, сэр! — стажёр аж подпрыгнул на стуле.

— Фиксируйте код. Завтра с утра поднимем личные карточки сотрудников того периода.

Мы продолжили поиски с утроенной энергией. Ещё через полчаса обнаружились ещё два подобных документа — один в папке судебных издержек, другой — среди старых санитарных актов скотобоен. Кто-то целенаправленно, с холодной методичностью растащил единое следственное дело на мелкие клочки и засунул их в самые неожиданные, скучные углы архива, чтобы никто и никогда не смог собрать эту мозаику воедино.

— Это не хаос и не халатность дежурных следователей, — сказала я, устало опираясь ладонями о край стола и глядя на три разрозненных листа. — Это умышленное сокрытие информации. Кто-то заметал следы на системном уровне.

— Да, — тихо согласился Каэн.

— Тот самый человек, который отдал приказ закрыть ваше дело восемь лет назад?

— Или тот, кто очень сильно попросил Кабинет Министров об этой услуге.

Я подняла на него глаза:

— Каэн… это ведь означает только одно. У Культа Возвращения был свой прямой исполнитель внутри Тайной полиции. Или, как минимум, высокопоставленный покровитель, имевший беспрепятственный доступ к этому подвалу.

— Был, — ди Варрен замер, и его лицо превратилось в маску абсолютной, смертоносной решимости. — Или есть до сих пор.

После этих слов тишина опустилась на подвал со всей тяжестью могильной плиты. Пири застыл, не донеся карандаш до бумаги. Вест с фонарём даже не шевелился. В моей голове завертелся бешеный вихрь мыслей. Если у них есть свой человек здесь, внутри… значит, этот человек прекрасно видит, что Особый отдел снова начал копать. Он знает про визит к Мерте. Он знает про меня. Он знает каждый наш шаг.

— Каэн, — позвала я тихо, почти шёпотом.

Он резко повернул голову ко мне. За все эти дни я ни разу не называла его просто по имени в рабочее время — всегда официально, с долей иронии, или никак. Он это заметил — я увидела, как на долю секунды расширились его зрачки.