Самым жутким во всей этой чертовщине было то, что мне не было страшно. Я шла и даже не задумывалась о том, что никогда в жизни — ни в самые безумные подростковые годы, ни в моменты затяжной депрессии — я не делала ничего подобного. Более того, мне и в голову прийти не могло, что мне придётся копаться в чужих смертях. И уж тем более я не предполагала, что расследование ритуальных убийств окажется настолько… интересным. Что я получать от процесса какое-то извращённое, чистое удовольствие.

Походу, я всё-таки окончательно и бесповоротно сошла с ума. Диагноз можно ставить без консилиума. Ведь нормальный человек, попав в другую вселенную, должен рыдать, биться в истерике и умолять вернуть его обратно. А я? За последние три дня я ни разу толком не вспомнила о своём родном мире. Ни разу не затосковала по любимой, тихой работе среди книжных стеллажей и даже не погрустила о своей уютной маленькой квартирке, за которую, между прочим, ещё оставался непогашенный кредит. Прошлое просто отрезало, словно его и не было, а на смену ему пришёл этот странный, опасный азарт.

Лавка старой Мерты обнаружилась в самом тупике улицы, где мостовая круто обрывалась к тёмной воде и полугнилым деревянным причалам. Это было приземистое, кривобокое строение с наглухо закрытыми деревянными ставнями. Вывески над крыльцом не водилось, зато над тяжёлой дубовой дверью покачивался на ветру почерневший, полусгнивший пучок каких-то сухих трав. На самой же древесине косяка красовался выведенный бурой, въевшейся краской символ: неровный круг, внутри которого скалились ломаные линии, похожие одновременно на диковинный цветок и на острую восьмиконечную звезду.

— Закрыто, — констатировал Пири, безуспешно пытаясь разглядеть хоть каплю света сквозь щели ставен.

— Вижу, — отозвался Каэн.

Он подошёл вплотную и трижды ударил в дверь костяшками пальцев. Чётко, властно, без капли сомнения. Тишина портового переулка поглотила этот звук без остатка. Прошло секунд тридцать. Никакого движения внутри. Каэн постучал ещё раз — настойчивее, так, словно за этой дверью скрывался должник, просрочивший все мыслимые кредиты.

— Может, её нет в живых? Ну, или уехала… — предположил Пири, шмыгая носом от сырости.

— Или есть, — холодно отрезал Каэн. — Вест.

Помощник шефа сделал полшага вперёд. Лицо Веста выражало абсолютную готовность вежливо, но бесповоротно вынести эту дверь вместе с несущей стеной и частью фундамента. Он уже поднял свою массивную руку, но деревянная створка внезапно, со страшным, тягучим скрипом отворилась сама, прежде чем Вест успел коснуться ручки.

На пороге возникла старая Мерта. Она оказалась поразительно крошечной — своей макушкой, укутанной в блеклый серый платок, она едва доставала мне до плеча. Но её лицо… лицо Мерты напоминало старую, глубоко потрескавшуюся дубовую кору. Глаза — маленькие, цепкие, абсолютно выцветшие от времени — смотрели на мир с той пугающей степенью безразличия, какая бывает только у людей, проживших слишком долго и полностью утративших способность чему-либо удивляться. Она окинула нашу живописную делегацию неторопливым взглядом.

— Отдел по особым вопросам, — произнесла она скрипучим, как несмазанные петли, голосом. Это был не вопрос. Это была сухая констатация.

— Да, — ответил Каэн, закладывая руки за спину.

— Заходите. — Старуха отступила вглубь темноты, освобождая проход. — Только руками ничего не трогайте. Меньше наследите — меньше придётся вычищать.

Внутри меня заклокотал нервный, истерический смешок.

Третий голос восторженно захлопал в ладоши: «Оцените иронию! Она просит не трогать руками именно ТЕБЯ! У неё что, радар на психометриков встроен⁈» Я кашлянула, подавляя глупую улыбку, и перешагнула порог.

Внутри лавки воздух был настолько плотным, густым и концентрированным, что его, казалось, можно было осязать физически. Под потолком на толстых верёвках качались десятки травяных веников, на узких полках теснились пузатые стеклянные банки с маслянистыми тёмными жидкостями. Я остановилась прямо у двери, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Среди всей этой оглушительной ботанической какофонии мой мозг мгновенно вычленил одну знакомую, горькую ноту. Тот самый след со склада.

— Тёмный вереск, — тихо, но отчётливо произнесла я.

Мерта, собиравшаяся зажечь масляную лампу на столе, резко замерла. Она медленно повернула голову и впервые посмотрела прямо на меня — с неподдельным, острым интересом.

— Чувствуете? — спросила она, сузив выцветшие глаза.

— Запоминающийся запах, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно. — Сухой, горький. Его сложно перепутать с чем-то другим, если один раз уже столкнулся.

— Да… — протянула старуха, и на её губах промелькнула подозрительно понимающая, блёклая усмешка. — Особенно для тех, кто вообще умеет чувствовать мир глубже, чем положено обычным людям.

Что-то в её интонации мне категорически не понравилось. Это не была открытая угроза, нет. Скорее липкое, неприятное ощущение, что эта древняя женщина видит меня насквозь — вместе с моими джинсами, моим иномировым прошлым и моим проклятым, незаконным даром касания.

— Садитесь, — Мерта кивнула на колченогие стулья вокруг маленького, потемневшего от времени круглого стола.

Мы разместились в каком-то странном, почти ритуальном порядке. Каэн и я сели напротив старухи. Вест монументальным изваянием замер у входной двери, полностью перекрывая единственный выход, а бедный Пири примостился у стены, судорожно вцепившись в свой блокнот и карандаш. Мерта ушла в угол и вернулась с глиняным чайником, без спроса налив в щербатые чашки тёмный, почти чёрный настой. От него шёл густой, незнакомый травяной пар. Я посмотрела на свою порцию и решила пока к ней не прикасаться. Безопасность превыше всего.

— Тёмный вереск, — без лишних прелюдий начал Каэн. Его низкий голос в замкнутом пространстве лавки прозвучал как удар колокола. — Вы продавали его в последние три месяца. Это точные данные.

— Продавала, — Мерта спокойно сложила на коленях свои маленькие, узловатые руки, сплошь покрытые тёмными пятнами от растительных соков.

— Кому?

— Разным людям. Трава специфическая, но у неё есть свои ценители среди тех, кто балуется старыми рецептами.

— Конкретнее, Мерта, — Каэн подался вперёд, и в его глазах блеснули холодные стальные искры. — Нас интересует конкретный покупатель.

Старуха долго молчала, глядя на пляшущее пламя масляной лампы. Потом тяжело вздохнула:

— Господин ди Варрен… Я сорок лет держу эту лавку. И я прекрасно знаю, в каких именно четырёх местах города ваш Отдел сейчас проводит раскопки и выставляет оцепление. — Она сделала паузу, её голос стал тише. — Я продала эту траву один раз. Ровно три месяца назад, перед самым началом вашей… серии. Пришёл человек. Очень вежливый. Дорогой плащ, хорошая обувь, благородная выправка. Он не торговался. Заплатил вдвое больше назначенной цены и забрал абсолютно всё, что у меня было высушено. Даже труху со дна мешка выскреб.

— Имя? — быстро спросил Каэн.

— Не назвал. Да я и не спрашиваю имён у таких клиентов. Меньше знаешь — крепче спишь в нашем районе.

— Внешние приметы? Как выглядел?

— Высокий. Тонкий в кости. Немолодой, но и дряхлым его не назовёшь — двигался очень плавно, легко. Тихий такой, знаете… Из тех людей, которые умеют заходить в комнату и не занимать в ней места больше, чем требуется. Настоящий господин.

— Что-то примечательное в его облике было? Деталь, за которую зацепился глаз?

Мертва прищурилась, словно заново вытаскивала из глубин памяти тот дождливый вечер.

— Кольцо, — отчётливо произнесла она. — На левой руке, на указательном пальце. Массивное, серебряное, с крупным, абсолютно чёрным камнем без огранки. Очень старая работа — такие перстни в наших краях не отливают уже лет двести. Мастера перевелись, да и мода ушла.

Я почувствовала, как Каэн рядом со мной едва заметно, на какую-то долю миллиметра напрягся. Никакого резкого движения, он даже не шелохнулся, но воздух между нами в эту секунду изменился — он мгновенно стал густым, разреженным и холодным, как перед грозой.