— Либо кто-то наступил ему на хвост и начал задавать правильные вопросы, — тихо добавил Каэн.

— Ваше ведомство?

— Или кто-то, кто стоит за самим убийцей.

Я подалась вперёд:

— Вы допускаете, что исполнитель знал, что Тайная полиция дышит ему в затылок?

— Я допускаю, что у него мог быть оперативный источник информации, — Каэн сузил глаза. — Либо внутри следственной группы, либо очень близко к ней. Что думаете вы?

— Думаю, что если у него есть информатор такого уровня, то мы ищем не просто сумасшедшего фанатика с оккультным пунктиком. Мы ищем кого-то, кто прекрасно ориентируется в структуре управления города.

Снова повисло молчание. За стеклом экипажа мелкой дробью застучал дождь — противный, сырой, из тех, что не устраивают весёлых ливней, но за пару минут пропитывают одежду липкой влагой.

— Вы быстро соображаете, Влада, — заметил Каэн. Это не было похвалой — скорее сухая констатация факта, как запись в журнале.

— Я пять лет управляла каталогами, — я пожала плечами. — Там если за три секунды не сообразишь, как перекрёстные ссылки связывают фонд девятнадцатого века с экономическими отчётами восемнадцатого, тебя просто завалит макулатурой. Принцип тот же: смотришь на массив данных и ищешь системную ошибку. То, что выбивается из общего ряда.

Он продолжал разглядывать меня, а я вдруг поймала себя на крайне неудобной мысли: я начинаю привыкать к этому его взгляду. К этой его манере слушать — цепко, без остатка, не перебивая и впитывая каждое слово. В обычной жизни люди слушают друг друга только для того, чтобы дождаться своей очереди высказаться. Каэн слушал, чтобы препарировать смысл. Из-за этого против воли хотелось говорить больше, чем следовало.

— Вы ведь мне абсолютно не доверяете, верно? — прямо спросила я.

— Нет. Не доверяю, — так же прямо ответил он.

— Но при этом возите с собой и используете мои мозги.

— Да.

— Какая обезоруживающая честность.

— Я всегда честен, когда это эффективно, — отрезал он.

Дождь за окном припустил сильнее, экипаж нырнул в узкий, тёмный переулок между высокими закопчёнными фасадами. Я смотрела на стекающие по стеклу капли и думала, что его суровая честность — это, пожалуй, лучший вариант из возможных. По крайней мере, правила игры были ясны. С этим можно работать.

— Что мы делаем дальше? — спросила я.

— Ждём отчёта Пири по аптекам. Анализируем золу. — Он сделал паузу, его взгляд стал жёстким. — И вычисляем пятое место. До того, как там прольётся кровь.

— Вы уверены, что будет пятое?

— Ритуал оборван на середине. Они всегда заканчивают то, что начали. Это закон их логики.

Я посмотрела на его резко очерченный профиль — упрямый подбородок, плотно сжатые губы. В его фразе «они всегда заканчивают» промелькнуло что-то, что выходило за рамки обычного служебного долга. Какая-то старая, глубоко запрятанная личная горчинка, которую он сознательно выжигал из себя годами.

Я решила не лезть к нему в душу. Пока. Детдомовское детство отлично научило меня главному правилу выживания: если человек захочет чем-то поделиться — он расскажет сам. Если начать тянуть клещами — он просто выставит шипы, и ты потеряешь контакт.

— Хорошо, — я кивнула. — Тогда давайте закроем это дело раньше, чем они поставят финальную точку.

Каэн медленно повернул голову ко мне:

— Вы сказали «давайте». Говорите так, будто это ваше личное расследование.

— А разве у меня есть выбор? — я иронично развела руками. — Вы же сами вчера чётко обозначили рамки: «Вы едете со мной». Я просто адаптируюсь к предложенным обстоятельствам.

Повисла долгая пауза. За окном монотонно шумел дождь, где-то на параллельной улице тоскливо и глухо прогудел маневровый паровоз.

— Да, — наконец тихо произнёс он, и в его голосе послышалось что-то отдалённо похожее на капитуляцию перед моей логикой. — Я это сказал.

Это не было официальным признанием меня как напарника, но звучало как молчаливое согласие. Я снова отвернулась к окну, мысленно резюмируя: «Итак, что мы имеем? Чужой мир, тайная полиция, серия ритуальных убийств и шеф следствия, который принципиально не использует мимику. Могло быть хуже. Наверное».

На следующее утро я проснулась на своей узкой кушетке с абсолютно чётким и осознанным намерением провести производственное совещание с суккулентом.

И дело тут было вовсе не в прогрессирующей шизофрении, нет. Просто несчастный бурый кустик на подоконнике оставался единственным объектом в этом здании, который не пытался занести мои ответы в протокол, не подозревал во мне шпионку и не препарировал меня взглядом стальных глаз. Идеальный слушатель.

— Слушай, зелёный, — сказала я, усаживаясь на подоконник и подтягивая колени к подбородку. — Ситуация приобретает скверный оборот. Похоже, у меня действительно прорезался этот местный дар. Я лапаю вещи и ловлю чужие предсмертные галлюцинации. Для расследования штука полезная, но для моего здоровья — смертельно опасная. Как думаешь, стоит ли выложить карты на стол перед господином ди Варреном? Пири говорит, шеф Тайной полиции пугает людей одним шевелением брови.

Суккулент хранил гордое ботаническое молчание.

— Вот и я думаю, что спешить не надо, — согласилась я. — Поиграем пока в гениального аналитика.

И тут мой внутренний консилиум устроил вторую волну дебатов. Первый голос скептически заметил: «Влада, ты кого обмануть пытаешься? Себя или главу Тайной полиции? Ты думаешь, он круглый дурак? Он принёс тебе вещественные доказательства — вещи, к которым прикасались жертвы и убийца. Стал бы он показывать секретные улики первой встречной девице без документов, если бы ничего не подозревал?» Второй голос в панике подхватил: «Да у тебя же на лице всё было написано, когда ты ту печатку схватила! Ты побледнела, задыхалась, едва со стула не рухнула! Какая к чёрту интуиция⁈ Он всё понял!» Третий голос тоскливо резюмировал: «Ой, дура ты, Влада… Он точно всё знает. И перчатки эти кожаные Вест тебе притащил не ради моды».

Я вздохнула, сползла с подоконника и начала одеваться. Логика подсказывала, что на голодный желудок экзистенциальный кризис переносится гораздо хуже, поэтому я решила временно отключить мозг и дойти до столовой.

В коридоре я буквально влетела в Пири. Младший следователь передвигался со скоростью курьерского поезда, неся перед собой монументальную стопку папок с архивными делами. Из-за этого бумажного небоскрёба были видны только его навострённые уши.

— Доброе утро, Влада! — жизнерадостно пискнул он, и в ту же секунду верхняя папка начала предательски соскальзывать влево.

— Тормози! — я рванулась вперёд и в последний момент, буквально у самого пола, перехватила падающие документы. — Давай помогу, пока мы тут лавину не устроили.

— Ох, спасибо… — выдохнул Пири, останавливаясь и перехватывая оставшийся массив. — Вест говорит, у меня центр тяжести смещён.

— Это не центр тяжести, Пири. Это статистика, — улыбнулась я, возвращая ему спасённую папку. — Четыре ноль в пользу гравитации за последние два дня. Шеф пока не видел?

— Слава богам, нет! — Пири испуганно округлил глаза. — Если он узнает, что я опять устроил листопад, он заставит меня переписывать устав от руки. Вы ведь не выдадите?

— Могила, — заверила я. — Библиотекари умеют хранить тайны.

За завтраком Пири, окончательно признав во мне своего человека, разговорился. Поглядывая на тяжёлую дубовую дверь столовой так, словно из-за неё в любой момент мог материализоваться ди Варрен, он принялся просвещать меня насчёт специфики их работы.

— Наш Отдел по особым вопросам, понимаешь, Влада… он занимается тем, от чего обычная городская стража крестится и бежит сломя голову, — шёпотом объяснял он, усердно размазывая масло по куску свежего хлеба. — Мы ведём дела, где замешана магия. Ну, или то, что от неё осталось после Великой Реформации.

Я даже не удивилась. Внутри Первый голос лишь удовлетворённо хмыкнул: «Что и требовалось доказать. Магия здесь — такой же элемент реальности, как трамваи на угле».