— Магия сейчас — жуткая редкость, — продолжал Пири, прихлёбывая чай. — У девяноста процентов населения способностей не больше, чем у табуретки. Так, по мелочи: кто-то в темноте видит чуть чётче, кто-то погоду спиной чует за три дня до дождя. Настоящие, сильные дары выродились почти полностью.

— Почти? — я замерла с чашкой у рта, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально обыденно.

— Ну, говорят, рождаются единицы раз в поколение. Но… — Пири понизил голос до едва различимого шелеста. — Большинство таких даров теперь вне закона. Особенно те, которые правительство посчитало общественно опасными. Ну, понимаешь, те, что связаны с некромантией, подчинением чужой воли… или вот, например, «Эхо».

У меня внутри словно кусок льда проглотили. Сердце пропустило удар.

— «Эхо»? — повторила я, тщательно контролируя мимику. — Какое странное название. Это что-то связанное с акустикой?

— Если бы! — Пири покачал головой. — Это дар психометрии. Касания. Человек берет в руки предмет и считывает его эхо — остаточные эмоции, воспоминания владельца, картины прошлого. Триста лет назад его запретили на корню. Рассказывают, какая-то высокородная дама с таким даром вскрыла тайны половины королевского совета и устроила такой шантаж, что чуть гражданская война не началась. С тех пор всё — закон суров. Если Тайный отдел выявляет носителя «Эха», его тут же… ну, в общем, изымают из общества. Насовсем.

Пири не стал уточнять, что означает это «насовсем», а я не стала спрашивать. Я просто сделала глоток чая. Мои руки при этом оставались абсолютно неподвижными и спокойными — чего мне это стоило, лучше не вспоминать.

Теперь пазл сложился. Вот почему Каэн ди Варрен в кабинете так жёстко, почти яростно припечатал меня к стулу своим: «Никто. Никогда. Ни при каких обстоятельствах». Он с первой секунды понял, что я за птица. И вместо того, чтобы оформить меня по инструкции в местный аналог расстрельного подвала или сдать на опыты, он прикрыл меня, выдав за «особого консультанта». Ну, спасибо тебе, господин Веселье. Теперь я твой должник, пускай и вынужденный. Без твоей защиты меня бы первый же бдительный стражник сдал властям.

Вернувшись в свою комнату, я долго сидела на краю кровати, тупо глядя на суккулент.

— Вот такие пироги с брусникой, приятель, — тихо сказала я растению. — Мы с тобой на нелегальном положении.

Суккулент промолчал с таким видом, будто разделял мою экзистенциальную тоску.

— Ладно, прорвёмся, — я привычно подбадрила сама себя. Это была старая детдомовская привычка: когда вокруг рушится мир и никто не придёт тебе на помощь, ты просто говоришь себе «разберёмся» и идёшь дальше. По крайней мере, теперь я знала, зачем Вест притащил мне плотные кожаные перчатки. Каэн предусмотрел всё. Он буквально заблокировал мой дар от случайных срабатываний.

После полудня Каэн вызвал меня к себе.

В кабинете, помимо шефа, обнаружился визитёр. У стены, опершись на массивную трость с тяжёлым серебряным набалдашником, стоял мужчина лет пятидесяти. Он был грузным, с породистым тяжёлым лицом и абсолютной уверенностью в собственном праве приказывать. Дорогой фрак из тончайшего сукна, золотые запонки с крупными синими камнями — господин явно принадлежал к высшей лиге местного общества.

— Господин Ортен, — ровно произнёс Каэн, когда я закрыла за собой дверь. — Позвольте представить вам моего нового сотрудника. Влада. Занимается аналитическим сопровождением особых дел.

Я едва удержалась от того, чтобы не оглянуться назад. «Новый сотрудник», надо же. Как звучит.

— И чем конкретно занимается ваша барышня-аналитик, господин ди Варрен? — Ортен окинул мои джинсы и свитер взглядом, в котором сквозил высокомерный скепсис человека, привыкшего мерить людей по стоимости их пуговиц.

— Систематизацией неочевидных связей, — даже не моргнув, соврал Каэн.

Из дальнейшего разговора быстро выяснилось, что господин Ортен — владелец крупнейшего городского банка. И его визит сюда не был плановым: третья жертва, чьё тело нашли на складе, оказалась старшим клерком его заведения. Ортен явился лично, и по тому, как едва заметно напряглись плечи Каэна, я поняла: визит банкира спутал шефу все карты. Мы не успели. Каэн рассчитывал предугадать ход убийцы, но маньяк снова оказался на шаг впереди. Я видела, как внутри ди Варрена разгорается глухое, холодное раздражение, хотя внешне он оставался всё тем же гранитным сфинксом. Человек-загадка.

— Я требую конкретики, ди Варрен! — Ортен раздражённо стукнул тростью по ковру. — Четыре человека! Четыре моих сограждан, среди которых теперь и мой ведущий сотрудник! Это не банальные налёты в порту, это система!

— Это система, — не стал спорить Каэн.

— Тогда почему ваши люди топчутся на месте? Где результаты?

— Следствие отрабатывает несколько закрытых версий. Это всё, что я могу сообщить вам на данном этапе, господин Ортен.

Банкир недовольно фыркнул и внезапно резко повернулся ко мне, словно только что вспомнил о моём существовании:

— Ну, а вы что скажете, милочка? Каково ваше «аналитическое» мнение?

Я внимательно посмотрела на него. На то, как побелели суставы его пальцев, сжимающих серебряный набалдашник трости. На то, как неестественно прямо он держит спину, словно внутри у него был натянут стальной трос, готовый лопнуть от любого щелчка.

— Я скажу, что вы напуганы до судорог, господин Ортен, — спокойно и чётко произнесла я. — И пугает вас не потеря клерка и не падение акций банка. Вы боитесь за собственную жизнь.

В кабинете мгновенно воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как на улице за стеклом шуршат шины.

— Что… что вы себе позволяете⁈ — Ортен отрос, его лицо пошло багровыми пятнами.

— Я выполняю свою работу — анализирую, — я сделала шаг вперёд, закладывая руки за спину. — Вы крупный банкир, магнат. В случае гибели подчинённого вы должны были прислать сюда председателя правления или личного поверенного с пачкой нот протеста. Но вы приехали сами. Вы нервничаете — это видно по тому, как судорожно вы сжимаете трость, хотя физически на неё не опираетесь. И ваш главный вопрос звучит не «кто убил моего сотрудника», а «что происходит?». Потому что вы прекрасно понимаете: это «что-то» запущено против вас. Или вашей семьи.

Ортен замер, ловя ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.

В этот момент мой Первый голос в панике забил в набат: «Влада, ты полная идиотка! Зачем ты режешь правду-матку в лицо первому лицу финансовой империи⁈ Тебя же в первую неделю этого чудного приключения прибьют в подворотне! Неужели нельзя было промолчать и сказать это Каэну с глазу на глаз⁈» Но я мысленно отмахнулась: поздно пить боржоми.

Банкир медленно перевёл ошарашенный взгляд на Каэна:

— Ди Варрен… где вы откопали эту… девицу?

— Она нашлась сама, — сухо бросил Каэн. Лицо его оставалось непроницаемым, но в самом уголке губ — я готова была покляться своей библиотечной категорией! — на долю секунды дрогнула и исчезла тень саркастичной улыбки. Господин Веселье оценил мою дерзость.

Ортен продержался в кабинете ещё от силы минут десять. Он сухо попрощался, буркнул что-то насчёт «полного содействия» (что на языке богачей обычно означает «я поставлю за вами слежку») и стремительно покинул кабинет, громко хлопнув дверью.

Я осталась стоять посреди комнаты, морально готовясь к нахлобучке от начальства. Каэн молчал, методично перебирая бумаги на столе. Наконец, он поднял голову:

— Откуда вы взяли деталь про трость?

— Чистая физиология, — я вздохнула, расслабляя плечи. — Когда человек испытывает сильный подсознательный страх, его тело ищет точку опоры. Он начинает рефлекторно сжимать любой предмет, находящийся в руках — ручку, чашку, трость. Это рефлекс контроля.

— А про «что происходит» вместо «кто убийца»?

— Люди, которые искренне сочувствуют чужой потере, фокусируются на личности погибшего. Люди, которые понимают, что они следующие в очереди на плаху, всегда спрашивают про общие правила игры. Им нужно знать масштаб угрозы для себя лично.