Саня, дежурный, на днях разбил свою любимую кружку, и жена выделила ему на работу новую, белую, в оранжевый горох.

Гриша посмотрел на стену с висящим на ней календарём:«Он всегда тут висел? – подумал парень.– Именно этот? С оранжевым клёном?» - спрашивал в пустоту Гриша, чувствуя, как потеет воротник рубашки. Не замечал. Не придавал значения раньше, когда глаз просто скользил по нему, отмечая нужные даты. А теперь оно само лезло в глаза и голову.

Стоило повернуть голову и посмотреть в окно, как напротив остановилась оранжевая машина коммунальных служб. Рабочий в оранжевой куртке высунулся из кабины и кому-то энергично махал рукой.

Гриша машинально «зависал» взглядом на этих ярких красках, но видел в эти моменты совсем не клён или машину.

– Да что ж такое, – он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

Только вот сердце, кажется, имело на этот счёт совсем другое мнение, упорно возвращая его в «оранжевые» мысли.

У семьи Лисичкиных жизнь шла своим чередом.

Смены в магазине косметики два через два на ногах по двенадцать часов, спина, которая не скажет «спасибо» за таскание тяжёлых коробок с товаром, еженедельная смена ценников – квест на выживание с переклеиванием сотен маленьких бумажек, пока покупатели не стали возмущаться о разнице цен в чеке, консультирование покупателей и мизерная зарплата и заставили воображение Оли придумать себе цель, до которой она так желала дойти. Удерживало Олю там близкое расположение магазина от её дома, хорошие девочки-коллеги, все друг друга выручали, и категоричное заявление Валентины, на мысль Оли вслух уйти работать барменом в бар:

– Ты ни за что не будешь работать по ночам! Ночью надо спать и желательно дома, Оля!

До закрытия детского сада, когда нужно было забирать внука, а Оля работала, Валентина посвящала себя любимому рукоделию – вышивала картины бисером. Её коллекция пополнялась не быстро, но всё она делала не на скорость, а для удовольствия. Бисер тихонько поблескивал в блюдце, игла методично входила в канву, обрисовывая купола церквушки на фоне свинцового неба.

Готовила ужин для «рыжуликов» и себя, конечно. По четвергам всегда рыбный день. Значит обязательно будут нежнейшие котлетки из минтая или рыба в кляре. По выходным стабильно выпечка, сложность которой зависела от настроения шеф-повара. Настроение есть – значит пышные сдобные булочки с изюмом или разборник с маком. Нет настроения – печенюшки на скорую руку или яблочный пирог.

По телевизору на стене шёл сотый по счёту сериал, что уже набили оскомину. Герои снова страдали, а Валя бубнела себе под нос про нелогичности сюжета и глупость главных героев, которую надо будет обсудить с подругой по телефону в вечернем созвоне.

Ей очень хотелось проводить с внучком больше времени, но как педагог она понимала, что общение со сверстниками очень важно и нужно, а Тимоша такой общительный и шебутной, и очень любит ходить в садик. Воспитательницы не нарадовались – мальчуган душа компании, заводила всех догонялок и пряток, и лишать его этого ради сидения у бабушкиной юбки было бы эгоизмом.

Сегодня у Оли был выходной и забирать сына была её очередь. И прилегла-то она всего на минуточку, потому что ноги после работы до сих пор гудели, и закрыв глаза она всё слышала: и работающий телевизор на кухне, и как мама бубнит себе под нос обсуждая сюжет сериала и как она орёт:

– Олька! Я думала ты ушла уже! Ты время видела?!

Видела. Конечно видела. Всего же минута прошла, ну две. Но часы Оле не подыграли. Прошло пятьдесят. До закрытия сада осталось меньше пятнадцати минут.

Как ошпаренная, в домашних штанах с глазастыми бананами, чудом не забыв скинуть тапки в прихожей и накинув куртку, она помчалась в детский сад, перепрыгивая через ступеньки, на ходу пытаясь застегнуть молнию на куртке.

– Ох, горе луковое моё, – вздохнув, но тепло улыбнувшись, покачала головой Валентина, закрывая за ней дверь.

Дочь была её светом и всей жизнью. Валентина собравшись с духом и кусая губы, в попытке сдержать слёзы, однажды рассказала Оле, что у неё была сестрёнка. Младенцем та умерла на руках у Вали. Много лет после этого они с мужем просто боялась пробовать снова – страх потери сковывал сильнее любых цепей, и когда родилась Оля, она в буквальном смысле, как луч солнца после вековой ночи, озарила их жизнь. А потом умер отец Оли, талантливый инженер, погибший такой нелепой смертью, поскользнувшись зимой и ударившись головой о ступеньку, тогда хотелось выть от невозможности всё обратить вспять. Стойкое ощущение, что земля ушла из-под ног навсегда и она никогда уже не оправится от такого горя, не покидало Валю месяцами.

И тогда её лучик, подарил ей ещё один. Такой же яркий, тёплый, чудесный и бесконечно любимый. Маленький Тимоша стал её надеждой, её маленьким солнцем, которое каждое утро напоминало: жизнь продолжается, и в ней ещё столько всего прекрасного, что стоит увидеть.

Валентина как могла ограждала Олю от сомнительных, по её мнению, поступков. Например, работать барменом. И хоть и никогда не признавала этого вслух, но всё же порой считала себя неправой в каких-то моментах, но это было очень редко и знать об этом никому не надо.

Дочь поделилась с ней своей целью, на что Валентина отреагировала сдержанней, чем ожидала Оля.

– Оль, это же… зачем так? – не часто можно было увидеть Валю в растерянности и это был тот самый редкий случай. В её голосе не было осуждения, только глухая тревога.

– А как, мам? Мне хочется жить, а не выживать на наши гроши.

– Но разве это главное? Главное, чтобы у Тимоши был отец, а у тебя надёжное мужское плечо. Любящее вас обоих.

– С милым рай и в шалаше? Ты мне это пытаешься сказать? Но это же фигня.

– Оль, я тебя такой меркантильной не растила, – в голосе Вали прорезалась сталь. – Мы всегда жили скромно, но достойно с твоим отцом.

– Мамуль, ну при чём тут это. Что плохого в том, что я хочу улучшить наше материальное положение?

– Ничего плохого.

– Ну вот! – воспряла духом Оля.

– Но ме́тоды у тебя! – возмутилась Валентина. – Можно и по-другому.

– По-другому долго, – заупрямилась девушка. – А мне вообще нереально. Ты же сама мне говоришь, что я без царя в голове. Вот ты видишь меня бизнесвумен или какой-нибудь генеральной директоршей?

– Я твой царь, слушай меня.

– Ты моя царица! – навалилась с поцелуями на мать Оля, а та, смеясь, в шутку пыталась увернуться.

Тимоша сидел на лавочке, в раздевалке детского сада, болтал ножками и был уже полностью одет. Воспитательница тоже была на низком старте, повязывая шейный платок.

– Я уже здесь! – послышался за дверью сорванный бе́гом голос Оли, а потом и она сама явила себя двум «ждунам» ждавшим «опоздунью-мать». Запыхавшаяся, растрёпанная, в расстёгнутой куртке, но успела! Ещё целую минуту детский сад открыт, поэтому никаких угрызений совести ещё минуту.

– Извините, пожалуйста, – выдохнула Оля, отдышавшись.

– Всё в порядке, – воспитательница улыбнулась и ни капли не удивилась, увидев мамочку в таком виде. Она видела и похуже, гораздо хуже. И за пятнадцать лет работы уже усвоила, что даже у самой благополучной и прилежной мамы бывает день или дни, когда что-то может пойти не так, потому что она живой человек, а не компьютер. – Тимофей, ни секунды не сомневался, что его заберут. Обычно детки начинают плакать и думают, что их забыли, а он нет. Уверен всегда, что его заберут.

– До завтр-ра! – звонко попрощался Тимоша с воспитательницей и с мамой за ручку потопал домой.

На улице стояло начало ноября. Воздух был промозглым и влажным. Деревья почти полностью сбросили листву: редкие пожухлые листья трепетали на ветру, прежде чем сорваться. Под ногами шуршали влажные кучи опавшей листвы, а асфальт блестел от недавнего дождя. Лёгкий морозец уже давал о себе знать, он пока не сковывал землю льдом, но ощутимо щипал за щёки и заставлял ёжиться от внезапных порывов ветра.

С каждым выдохом перед лицом возникали маленькие облачка пара, подчёркивая ощутимую свежесть ноябрьского вечера.