В лечебнице уже всё успокоилось. Конечно, стоявшие возле двери и внутри возле палат городовые смущали посетителей, но в целом всё было спокойно. Давид Моисеевич вёл приём больных, и Рябинин с Румянцевым и Белозёровым сразу пошли к палатам.

Из палаты Мохова вышла медсестра.

— В сознание пришёл? — сразу спросил Рябинин.

— Приходил. Бульон ему дала. Сейчас спит, — ответила девушка.

— А городовые? — Рябинин посмотрел в сторону палаты раненых.

— Нормально всё с ними. Спят. Давид Моисеевич сказал ещё час их не будить. А вечером их ужином кормить, — ответила медсестра.

— Хорошо, — кивнул судебный следователь. — Мы к Ивану Макаровичу тогда зайдём.

Девушка кивнула и пошла по своим делам.

Как только дверь палаты открылась, Воронов сразу сел на кровати.

— Наконец-то. Василий, скажи уже Давиду, что со мной всё хорошо. Что я тут валяюсь без дела. Тем более что у нас такие дела творятся. Городовые уже мне доложили о перестрелке возле твоего дома, — выпалил Воронов, даже не поздоровавшись.

Белозёров усмехнулся и подошёл к Воронову:

— Иван Макарович, так-то я не врач. И главный здесь Давид Моисеевич, это его лечебница, — произнёс Василий и начал осматривать Воронова. — Голова не кружится, когда встаёте?

— Нет. Со мной всё хорошо, — ответил начальник сыскного отделения.

— Ладно, согласен. Вы уже в порядке, — кивнул Белозёров. — Скажу Давиду Моисеевичу, когда он освободится.

— С Моховым поговорили? — спросил Воронов.

— Нет, спит. И городовые тоже, — ответил Рябинин. — Но вроде по перестрелке есть подозреваемый, какой-то Бортник из мещанской слободы за Яузой. Горюнов занимается.

Воронов задумался, потом посмотрел на Румянцева.

— Я его не знаю, — сразу ответил Фёдор Емельянович.

— И я тоже. Значит, не попадал к нам, — Воронов встал и начал одеваться. — С вами пойду. Не останусь тут ни минуты больше.

— Иван Макарович, Фёдор Емельянович, — заговорил Белозёров. — Вы знаете такого промышленника Морозова?

— Николай Борисович который? — уточнил Воронов.

— Не знаю, — честно ответил Румянцев.

— А других промышленников Морозовых и нет, Иван Макарович, — заговорил Румянцев. — Только Николай Борисович. Владелец пяти заводов и трёх фабрик. Разбросаны по всей стране. Выпускает чугун и сталь, кирпичи делает, на фабриках ткани, пряжа, нитки. Ещё вроде муку и крупы. У него много чего производится. Один из самых богатых промышленников в стране.

— А дети у него есть? — спросил Василий.

— Двое сыновей и две дочери, — тут же ответил Воронов и посмотрел на Белозёрова. — Уж не хочешь ли ты сказать, что…

— Не знаю, — покачал головой Василий. — Я, когда впервые ходил в университет по делам Костина и Орлова, то меня сбил с ног студент по фамилии Морозов.

Воронов нахмурился и посмотрел на Рябинина:

— Аристарх, идти против Морозова — это очень серьёзное дело. Он же может и к императору пойти, минуя всех министров. Он столько в казну денег приносит, что император на многие вещи будет просто глаза закрывать.

— Погоди ты, Иван, раньше времени волну поднимать. Ничего не ясно. Доказательств пока никаких, кроме того, что у него дуб растёт и карета есть, — серьёзным голосом произнёс Рябинин.

Но Василий почувствовал в его голосе тревогу.

— Будут доказательства, тогда и будем думать, что делать, — произнёс Белозёров. — Может, это и не его сын вовсе. А однофамилец. Ещё с Моховым не говорили.

Все посмотрели на него. В палату вошёл Давид Моисеевич, прервав их разговор:

— Иван Макарович, вы куда это собрались?

— На работу, Давид Моисеевич, — ответил Воронов и посмотрел на Белозёрова.

— Давид Моисеевич, он уже в порядке и хорошо себя чувствует, — Василий посмотрел на врача.

— Хорошо, — согласился врач. — Мне бы поговорить с вами, Василий Игнатьевич.

— Потом, Давид Моисеевич, когда всё уляжется, — Белозёров улыбнулся.

— Договорились, Василий Игнатьевич. Я буду ждать этого момента, — сказал врач. — И ещё: там Мохов проснулся.

— Пойдёмте к Тихону, — Рябинин первым направился к двери. — Давид Моисеевич, посмотрите, сможем ли мы потом с городовыми поговорить.

Врач кивнул и направился в палату к городовым. Воронов, уже одетый, пошёл следом за Рябининым и Румянцевым. Белозёров вышел последним, поглядывая на Давида Моисеевича. Уж очень он не хотел с ним разговаривать один на один.

Тихон лежал в кровати с закрытыми глазами, но, услышав, как в палату вошли, он повернул голову к двери.

— Аристарх Платонович, — Мохов улыбнулся. — Иван Макарович, Фёдор Емельянович, Василий, вы все пришли.

— Все, все, Тихон, — Рябинин сел на стул возле кровати. — Как ты себя чувствуешь?

Мохов снова слегка улыбнулся.

— Лучше, Аристарх Платонович. Давид Моисеевич говорит, всё обошлось. — Он чуть повернул голову и посмотрел на Воронова. — Иван Макарович, Давид Моисеевич говорил, что вы мне кровь свою отдали.

— Не отдал, а силой забрали, — шутливо проворчал Воронов. — Ты лучше рассказывай. Что с тобой случилось? Что в университете произошло?

Тихон прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и тихо заговорил:

— Приехал с утра. Погулял там, поприсматривался. Потом, когда студентов побольше стало, начал про Варвару Котову их расспрашивать. Может, кто-то видел, на чём она приезжала. Карета, или может пролётка. И с кем общалась в последнее время.

— И что? — Рябинин чуть наклонился вперёд, чтобы лучше слышать тихий голос Мохова.

— Разговорил нескольких. Студенты много болтают, если разговорить сумеешь. Один вспомнил, что видел, как Варвару карета без герба один раз привозила. Но кто с ней там был, не видел: она далеко от ворот вышла. Другой студент, с первого курса, сказал, что видел её пару раз с каким-то старшекурсником, но вот лица его не видел и описать не смог.

Василий, стоявший рядом, нахмурился:

— А фамилию этого студента он случаем не слышал?

— Нет. Я спрашивал. Потом хотел пойти в общежитие, там спросить. Студенты между собой общаются: кто с кем дружит, кто к кому ходит. — Мохов замолчал, перевёл дыхание. — Не дошёл, — тихо сказал он. — Вышел из главного здания, шёл по аллее. И тут кто-то ударил меня сзади по голове. Я упал. Подняться не успел. Сверху навалились. Тяжёлый гад был…

Мохов сглотнул:

— Воды дайте. На тумбочке.

Рябинин взял стакан с водой, придержал Тихону голову, чтобы он смог сделать несколько глотков.

— Потом ножом полоснул. Вот сюда, — он коснулся бинтов на груди. — Я успел руку подставить, иначе бы горло мне перерезал. Рука не уберегла, но хоть не убил. Я его толкнул изо всех сил. Он откатился, а я заорал. Встать не мог уже. Студенты какие-то на помощь мне кинулись. Он и сбежал, не добив меня. А я всё равно кровью чуть не истёк, так Давид Моисеевич сказал.

— Сможешь описать, кто это был? — спросил Рябинин.

— Мужик. Точно не студент. Я лица почти не разглядел, но шрам заметил. Он, когда меня ножом ударил, я голову отвернул и заметил, — Мохов с трудом поднял руку и показал на левую бровь.

Все переглянулись.

— Похоже, снова Бортник, — произнёс Румянцев.

— Похоже. Как Горюнов возьмёт его, покажем Тихону, — сказал Рябинин. — Всё, Тихон, отдыхай.

Мохов прикрыл глаза. Белозёров подошёл и, взяв за руку, проверил пульс.

— Спи, Тихон, — произнёс Василий и прикрыл руку Мохова одеялом.

Все направились на выход из палаты. В коридоре их уже ждал Давид Моисеевич:

— Городовые не спят, можно поговорить с ними.

— Уже не надо, Давид Моисеевич, мы пойдём, — произнёс Рябинин. — Городовые пусть пока стоят возле палат и на входе. Вы уж простите нас за неудобства.

— Я вам всё прощу, когда Василий Игнатьевич со мной соизволит пообщаться, — Давид Моисеевич посмотрел в глаза Рябинину.

— Потом, Давид Моисеевич. Потом, — Рябинин махнул рукой, показывая всем, чтобы шли на улицу.

Они вышли из лечебницы на улицу. Подул резкий холодный ветер. Белозёров поёжился, сразу вспомнив, что скоро должно быть готово его пальто и, возможно, будет информация по обувным мастерским.