И вот тут я остановилась.

Жар-птицы должны гореть. Не буквально — светиться изнутри, я видела одну на ярмарке в Эльстере, от неё было светло, как от лампы. Эти три сидели на жёрдочках тусклые, как курицы в ноябре. Смотритель, перехватив мой взгляд, вздохнул: «Захандрили с осени, госпожа. Думали, линька...»

Я пошла дальше уже целенаправленно, глядя не на лапы и зубы, а на огонь. И везде — везде, где было магии больше напёрстка, — я видела одно и то же. Тусклость. Лёгкую, ползучую, на четверть, на треть ниже нормы. Единороги. Жар-птицы. Пламенный тапир, который, по словам смотрителя, «раньше плевался куда дальше». Даже русалка.

Зверинец не болел. Зверинец доили.

— Пельмень, — тихо сказала я дракону у себя на плече. — Чуешь?

«Чую», — мрачно отозвался он. —«Здесь пахнет пустотой. Слабо, старо — но повсюду. Твари прикормлены на этом месте, женщина. Зверинец — их пастбище. Кормовая база. Гнездо где-то рядом — день полёта мотылька, не больше».

— То есть в границах дворца.

«То есть в границах дворца».

Закончить осмотр спокойно мне не дали: в дальнем конце парка обнаружился отдельный каменный вольер, из которого неслось утробное, страдальческое рычание, а вокруг топтались пятеро смотрителей с баграми и лицами приговорённых.

— Что там у вас?

— Мантикора, госпожа, — убитым голосом доложил старший. — Гроза. Третий день не жрёт, ревёт, на стены кидается. Целителя... то есть, простите, коновала нашего она в прошлом годе покалечила, теперь к ней никто не заходит. Думаем вот... стрелять, может, пока сама не околела.

Я заглянула сквозь решётку. В глубине вольера металось существо размером с быка: львиное тело, кожистые крылья, скорпионий хвост с жалом — и человекоподобная жуткая морда, перекошенная, с раздутой левой щекой.

С раздутой. Левой. Щекой.

— Так, — сказала я, снимая сумку с плеча. — Стрелять отставить. У вашей Грозы флюс.

— Чего у неё?..

— Зуб у неё болит, вот чего. Абсцесс. Видите, щёку разнесло? Она не бешеная, она третьи сутки на стенку лезет от зубной боли — я бы тоже лезла. Мне нужны: ведро мясного бульона, тёплого, костей не надо. Маковый отвар — у аптекаря дворцового есть, скажите, для меня. И два часа тишины: уберите отсюда всех с баграми, она от ваших багров ещё злее.

— Госпожа, туда нельзя! Она ж вас...

— Господа, — сказала я, — Я в своей жизни лечила питона по кличке Геннадий, который душил всё, до чего дотягивался, включая ветеринарного фельдшера, собственный хвост и один раз батарею отопления. После Геннадия ваша Гроза — это большая несчастная кошка с зубной болью. Бульон сюда.

Через час опоенная маковым бульоном мантикора дремала на боку, похрапывая и подёргивая скорпионьим хвостом (хвост мы на всякий случай — на всякий! я не самоубийца — примотали к бревну). Ещё через час я вскрыла абсцесс над больным клыком, вычистила — «как единорогу графа Ольма, — приговаривала я, — только зубов побольше и морда пострашнее», — промыла, обколола дёсны остатками отвара и вышла из вольера под беззвучный, восхищённый ужас смотрителей.

— Кормить неделю мягким, — распорядилась я, стягивая перчатки. — Бульон, фарш, каша. Через три дня посмотрю. И вот ещё что, любезные: кто у вас ходит по зверинцу ночью?

Смотрители переглянулись.

— Никто, госпожа. Ночью зверинец заперт. Ключи у меня да у смотрителя парка.

— И никто никогда не просил ключей? Не появлялся в неурочный час? Подумайте. Это важно.

Старший поскрёб в затылке.

— Дак... из господ-то никто. Учёный один ходит, было дело, с дозволения — травки собирает по ночам у вольеров, говорит, при луне сила в них. Тихий такой, обходительный, завсегда смотрителям по монетке...

— Что за учёный?

— Дак из дворца, госпожа. Старенький. В сером сюртуке ходит, в стёклышках этих... как их...

— В пенсне, — сказала я.

Во рту у меня стало сухо.

— Во-во, — обрадовался смотритель. — В пенсне. Магистр из архива. Душевный господин.

Вечером того же дня, вернувшись в оранжерею, я застала на пороге корзину. В корзине — засахаренные фрукты, бутыль южного вина и записка размашистым весёлым почерком:

«Лучшему зверолекарю— от скромного поставщика её пациентов. Прибыл в столицу по делам, наслышан о ваших подвигах, склоняюсь в восхищении. Есть разговор — деловой и странный. Завтра буду иметь честь. — Лоран».

— Лоран в городе, — сказала я Пельменю. — С деловым и странным разговором.

«Фруктовый самец», — опознал Пельмень, инспектируя корзину. —«Одобряю. У него хорошие поставщики. А что за странный разговор?»

— Завтра узнаем. — Я села у стола, на котором стояла банка с серым крылом, и придвинула к себе журнал наблюдений. — Знаешь, Пельмень, что мне не даёт покоя? Смотритель говорит: тихий обходительный магистр собирает по ночам травки у вольеров. И тот же тихий обходительный магистр сегодня — сам, первым, заметь, никто его за язык не тянул, — рассказал нам про секту гасителей магии. Сам подкинул версию.

«И что? Может, он полезный».

— Может. А может, я двадцать восемь лет наблюдаю одну и ту же сценку: когда в клинику приносят отравленную собаку, знаешь, кто из домашних первым и громче всех предлагает версии, кто бы это мог сделать? — Я постучала пальцем по банке. — Тот, кто сыпал.

«...Ты страшная женщина», — повторил Пельмень с ещё большим уважением, чем в прошлый раз. —«Но у тебя нет доказательств. Только чутьё».

— Поэтому мы никому ничего не скажем, — согласилась я. — Чутьё к делу не подошьёшь. Будем наблюдать. А наблюдать, дорогой мой, я умею лучше всего на свете.

Разговор с Лораном вышел действительно и деловой, и странный.

Купец явился с утра — всё такой же солнечный, лёгкий, в дорогом дорожном платье, — расцеловал мне руки, торжественно вручил Финну кулёк леденцов «для лучшего управляющего Драгенхольда», выразил почтение «его изумрудному высочеству» (Пельмень милостиво принял в дар копчёного угря) — и, когда любезности кончились, посерьёзнел так резко, будто снял маску.

— Василиса, я к вам не только с фруктами. Мои люди возят товар с юга, из-за моря, вы знаете. И последние месяцы на южных рынках творится странное. Кто-то скупает вещи, которые никому не нужны. Теневой шёлк — паутина сумеречных пауков, из неё не шьют, она расползается на свету, её берут только некроманты, по золотнику в год. Лунный воск. Пепел выгоревших магических жил. Всё это — вагонами, Василиса. Через десяток подставных посредников. Уже года три. Мои люди попробовали проследить цепочку из любопытства — торговец всегда следит, куда текут странные деньги, — и знаете, где она оборвалась? — Он подался вперёд. — В Драгенхольде. Деньги приходили отсюда. Из столицы.

— Лоран, — медленно сказала я. — А для чего может быть нужен теневой шёлк, лунный воск и пепел мёртвых жил? Гипотетически?

— Понятия не имею. Я торговец, не маг. Но я спросил у одного знакомого некроманта — не спрашивайте, откуда у меня знакомый некромант, — и он сказал занятную вещь. Сказал: из этого набора можно свить только одно — гнездовую подстилку. Выстилку для садка, в котором держат тварей, не выносящих живого света. — Лоран посмотрел на меня. — Я ведь не просто так это рассказываю, да? По вашему лицу вижу, что не просто так.

— Не просто так, — согласилась я. — Лоран, вы понимаете, что если вы сейчас продолжите тянуть эту ниточку, то можете дотянуться до людей, которые уже отравили половину королевского зверинца и убивают феникса?

Купец откинулся на стуле. Улыбка у него стала тонкой и совсем не солнечной.

— Госпожа зверолекарь. Я торгую редкими зверями. Если в этом мире погаснет магия — я разорён. Так что считайте, что мной движет чистейшая корысть, мне так спокойнее. Что нужно делать?

— Имена. Мне нужно, на кого в столице выводят платежи. Бумаги, расписки, что угодно. Только, ради всех богов, тихо.