В чаше сидела большая серая птица. Пепельные перья, местами до тусклой белизны, местами — просто голая кожа в проплешинах. Хвост, некогда огненный шлейф, свисал за край чаши грязноватой паклей. Огонь в чаше не горел — тлел: слабые язычки бродили по углям, как последние гости по опустевшему дому. И запах — я узнала его сразу, этот запах ни с чем не перепутаешь, я слышала его сотни раз в клинике у клеток тяжёлых пациентов: сухой, пыльный запах угасающего тела.

Феникс повернул голову на звук наших шагов. Медленно, с усилием, как очень старая, очень больная птица.

И посмотрел на меня.

Глаза у него остались прежними — не тронутые серостью, два озера расплавленного золота. И когда этот золотой взгляд встретился с моим, у меня внутри что-то ёкнуло — странно, невпопад, как будто я его уже... где-то...

Я моргнула. Наваждение прошло. Мало ли золотых глаз я видела — вон, на плече целый Пельмень сидит.

Пельмень, кстати, на плече окаменел снова — но уже не от оскорблённого самолюбия. Он смотрел на феникса, вытянувшись в струнку, и я чувствовала, как мелко-мелко дрожит его хвост у меня на спине.

«Так близко...»— прошептал он у меня в голове. —«Я думал, легенды врут. Женщина. Ты видишь то же, что и я? Это же...»

«Умирающая птица, — подумала я как можно твёрже, потому что дрожать сейчас было нельзя ни мне, ни ему. — Это умирающая птица, Пельмень. А я зверолекарь. Работаем».

Я подошла к чаше. Стража у дверей напряглась, король махнул рукой: пусть. Жрецы-огнехранители в алых балахонах — их было шестеро, они непрерывно молились по углам зала — уставились на меня с ужасом: к Пламени Династии никто не смел приближаться без обряда очищения, поста и трёхчасовой службы.

Я протянула руку к серой птице.

— Здравствуй, — сказала я тихо, тем самым голосом. — Я Василиса. Я пришла помочь. Можно?

Феникс смотрел на меня золотыми глазами. Потом — медленно, с трудом, как старик, кивающий головой, — наклонил шею и подставил её под мою ладонь.

Сзади ахнули жрецы. Кажется, за триста лет феникс не подставлял шею никому, кроме королей.

А я коснулась горячих — всё ещё горячих — перьев, и мой [Зверолекарь] развернулся в полную силу.

И я перестала понимать что бы то ни было.

Потому что феникс не был болен.

Я чувствовала его тело так же ясно, как чувствовала когда-то тимпанию у коровы Зорьки и сепсис у Вихря. И тело говорило: органы в порядке. Сердце — мощное, ровное. Лёгкие чистые. Ни воспаления, ни опухолей, ни инфекции, ни отравления. Ни-че-го. По всем признакам передо мной сидела здоровая птица.

Здоровая птица, которая умирала.

Единственное, что кричало тревогой, — это... как это описать... уровень. У любого живого существа, как я успела понять в этом мире, есть внутренний огонь — у кого-то крошечный, как у курицы, у кого-то побольше. У феникса этот огонь должен был быть океаном. А я чувствовала — лужицу. Мелкую, дрожащую лужицу на дне пересохшего океана. И лужица эта не пополнялась, хотя должна была: феникс сидел в солнечном зале, на священных углях, его кормили по всем канонам — а огонь всё равно убывал. По капле. Постоянно.

Я убрала руку и медленно выдохнула.

Знаете, на что это было похоже? На корову, которая ест за троих и тощает. На пса, которому дают лучший корм, а он — кожа да кости. Любой ветеринар вам скажет, что это значит: где-то внутри сидит нахлебник. Тот, кто ест твою еду раньше тебя.

— Ваше величество, — сказала я, поворачиваясь. — Скажите, как он ест? Аппетит есть?

— Ест? — Король растерялся. — Он... феникс питается светом и священным маслом. Масло принимает исправно, жрецы следят. Света — вон, весь зал.

— То есть кормление не нарушено, а он тощает. Точнее — тускнеет. — Я посмотрела на серую птицу. — Ваше величество, я скажу вам странную вещь, и прошу дослушать до конца. Ваш феникс не болен. У него ничего не отказало, ничего не воспалено, он не отравлен и не проклят — по крайней мере, в том смысле, который я могу нащупать. Он здоров. И при этом он угасает, потому что его огонь — его магия, его жизненная сила, называйте как хотите — куда-то утекает. Постоянно. Быстрее, чем он успевает её восполнять. Он не болен, ваше величество. Его — пьют.

В зале стало очень тихо. Жрецы перестали молиться. Король смотрел на меня, и лицо его медленно каменело.

— Пьют, — повторил он. — Кто?

— Вот это, — сказала я, — мы и будем выяснять. Мне нужно: доступ в этот зал в любое время дня и ночи. Журналы кормления за последний год — когда, кто, сколько масла, из какой партии. Список всех, кто входит в зал, — всех, включая вас, ваше величество, и уборщиков. И помещение под лабораторию где-нибудь неподалёку. Да, и ещё: с этого дня масло для феникса будете при мне вскрывать из запечатанных сосудов, выбранных мной наугад из кладовой.

— Это неслыханно! — взвился старший жрец, багровый, как его балахон. — Триста лет никто не смел...

— Триста лет он не умирал, — отрезала я. — Что-то изменилось, святой отец. И пока мы не найдём — что, менять придётся всё. Начиная с масла.

Жрец задохнулся. Король поднял ладонь — и стало тихо.

— Делайте, как она говорит, — сказал он. — Все. Всё. — Он повернулся ко мне, и в красных от бессонницы глазах было столько надежды, что мне стало страшно. — Моё слово в силе, зверолекарь. Спасёшь Цыпу — проси что хочешь. Любое желание. Хоть полкоролевства, хоть...

Он не договорил, но я услышала. И Адриан, стоявший у дверей, тоже услышал — я почувствовала его взгляд между лопаток.

Хоть дорогу домой. Король в силах вернуть меня домой!

— Сочтёмся, ваше величество, — сказала я. — Сначала — пациент.

Поздно вечером, когда меня наконец оставили в покое в отведённых мне покоях (покоях! у меня в жизни не было покоев, у меня была однушка в Бирюлёво), я не выдержала и вернулась в Огненный зал одна. Стража меня пропустила — королевский приказ уже разошёлся по дворцу.

Феникс не спал. Серая птица сидела в тлеющей чаше и смотрела в высокое окно, на звёзды.

— Не спится? — спросила я, подходя. — Мне тоже.

Я села на ступени возвышения, рядом с чашей. От углей шло слабое тепло — как от остывающей печки.

— Знаешь, — сказала я серой птице, — у меня в прошлой жизни был пациент. Кот. Старый-престарый, хозяйка его с рук не спускала. Все анализы в норме, а он гас. И знаешь, что оказалось? Хозяйкин зять втихаря кормил его своими таблетками — «от вредности», говорил. Мы зятя вычислили по волоску на свитере. — Я посмотрела на феникса. — Я к чему. Я ещё не знаю, кто твой «зять». Но я его найду. Я, честно говоря, довольно упрямая. Спроси у моего дракона, он подтвердит. Так что ты, пожалуйста, продержись. Ладно? Просто продержись, а остальное — моя работа.

Феникс медленно повернул голову.

И посмотрел на меня — золотым, невозможно золотым глазом. Внимательно. Осмысленно. Так, как не смотрят птицы — даже магические, даже трёхсотлетние.

Где-то я уже видела этот взгляд. Не «похожий». Этот самый.

Дождь. Переулок. Лужа у мусорного бака...

Мысль мелькнула и ушла, как рыба под корягу, — я не успела её ухватить. Феникс отвернулся к окну. Угли в чаше слабо вздохнули.

А я пошла спать, унося с собой странное, щекочущее чувство, что мой пациент знает о моём деле куда больше меня.

Как выяснилось довольно скоро — так оно и было.

Наутро выяснилось, что слухи во дворце разносятся быстрее, чем чума по грифоньим стойлам.

К полудню весь Драгенхольд знал: приехала та самая зверолекарь из Эльстера. Та, что спасла грифона герцога Вэйланда. Та, что остановила чуму. Та, к которой — шёпотом, за веерами — сам король обратился «на ты» и которой позволено трогать Пламя Династии голыми руками. Которая не из этих мест. Откуда вообще все всё знают?

А к вечеру у дверей моей свежеустроенной лаборатории (мне выделили бывшую оранжерею в двух шагах от главной башни — светлую, просторную, я в неё влюбилась с порога) выстроилась очередь.