А на груди феникса, там, где только что сидела королева, осталась крошечная, уже не рыжая — белёсая искорка. Она мигала. Так мигает лампочка, когда напряжение на исходе.

— Всё, — сказала я, и голос у меня сел. — Чисто. Пельмень. Очаг твой.

Он спустился на край чаши неторопливо, вперевалку, по-хозяйски — маленький, тусклый, отощавший за неделю в свинцовой сети дракон размером с кошку. Оглядел зал: дымовое кольцо, цепь закопчённых гвардейцев, короля, застывшего в дверях (его величество прорвался-таки наверх и стоял, стиснув кулаки, не смея подойти к чаше), грифоньи крылья за окнами, меня.

«Значит, так», — сказал он деловито. —«Драконий огонь — это не пламя, женщина, что бы вы, двуногие, себе ни воображали. Пламя — это его тень. Драконий огонь — это сама жизнь, которая горит. Мы носим её в себе, копим всю жизнь и один раз можем отдать. Обычно мы отдаём её своим детям. У меня детей нет, я, по меркам мамы, сам ещё ребёнок, так что...»— он примерился к белёсой искре, —«...так что этой курице сегодня повезло стать моим единственным наследником».

— Пельмень. — У меня перехватило горло. — Что с тобой будет?

«Понятия не имею», — честно сказал он. —«Такого никто не пробовал. Может, ничего. Может, останусь размером с кошку навсегда. Может...»— он не договорил.

— Я запрещаю. Как твой лечащий врач — я запрещаю, слышишь?!

«А я — принц», — сказал он и вдруг ухмыльнулся во всю зубастую пасть, нахально, по-пельменьи, как в первый день. —«Перекрываю чином. И вот ещё что, женщина... Если я не вернусь — съешьте за меня всё, что найдёте в кладовой. Нет, стой. Отставить. Ничего не ешьте. Я вернусь и съем сам».

И выдохнул.

Я думала, драконий огонь — это рёв и ад. А это был выдох. Долгий, тихий, бесконечный выдох чистого изумрудного света — он тёк из маленькой груди в чашу, как течёт вода, как переливают кровь, и с каждой секундой Пельмень тускнел, а искра на груди феникса разгоралась: белая, золотая, зелёно-золотая, — и вот она уже не искра, вот уже вся чаша полна дрожащего зелёного золота, вот серые перья занимаются по краям, как занимается бумага, — не сгорая, а вспоминая, — и Пельмень, отдав последнее, качнулся и молча, тряпочкой, повалился с края чаши.

Адриан поймал его у самого пола.

А чаша — вспыхнула.

Я не смогу это описать. Не берусь. Скажу только, что тьма Чёрного полудня лопнула, как лопается лёд на реке, — сразу, во всё небо; что свет ударил из купола башни таким столбом, что его, как потом рассказывали, видели с моря; что серые твари — весь недобитый рой, все до единой, и в зале, и под куполом, и над городом — осыпались в этом свете невесомым пеплом, чисто и разом, как осыпается иней; и что по всему Драгенхольду, по всему, как потом выяснилось, королевству, прокатилась тёплая волна — и вечные светильники вспыхнули заново, и у целителей в лазаретах ожили под руками угасшие заклинания, и тусклые жар-птицы в зверинце заорали дурными голосами и засветились, как три люстры, и где-то в горах, далеко-далеко, дрогнула и пошла рябью древняя Пелена.

А в чаше, в облаке золотого пламени, встала птица.

Молодая. Огромная. Немыслимая. Оперение — рассвет и расплавленное золото, хвост — комета, и глаза... глаза те же самые. Старые, добрые, всё на свете видевшие золотые глаза на новеньком, сияющем, юном фениксе.

Зал упал на колени. Весь. Король — первым, и по каменному лицу его величества катились слёзы, и он не думал их прятать.

А я не упала. Мне было некогда.

Я сидела на полу за возвышением, и у меня на коленях лежал маленький серый дракон, и он не дышал.

— Нет, — сказала я. — Нет-нет-нет. Даже не думай. Мирра, сумку!

Если вы спросите меня, как делать закрытый массаж сердца дракону размером с кошку, я вам теперь отвечу: двумя пальцами, в нижнюю треть грудины, сто нажатий в минуту, и плевать, что по нему не писано ни одного учебника, сердце — оно сердце и есть. Я качала, и дула в жёсткие ноздри, и снова качала, и ругалась — Адриан был прав, я всегда ругаюсь, когда мне страшно, а мне никогда в жизни не было так страшно, — я ругалась на него последними словами, на наглую, прожорливую, самовольную ящерицу, которая не смеет, слышишь, НЕ СМЕЕТ, я тебя не для того молоком отпаивала, у тебя приём не окончен, у тебя обед не съеден, у тебя мама, в конце концов, ты у мамы один такой бестолковый, дыши, ваше высочество, ДЫШИ...

На плечо мне легло крыло.

Золотое. Огромное. Тёплое, как июльский полдень.

Возрождённый феникс стоял надо мной — он сошёл с чаши, и весь зал смотрел, не дыша, — и голос его вошёл в мою голову уже не образами. Словами. Молодыми, звонкими и оглушительно самодовольными:

«Отойди-ка, лекарка. Ты своё сделала — теперь моя очередь. У нас, у огненных, это называется — вернуть долг. А у тебя это, кажется, называется...»

Он склонился над серым комком у меня на коленях, и из клюва его скатилась одна-единственная капля жидкого золотого огня — прямо в приоткрытую драконью пасть.

«...переливание. Да. Мне нравится это слово».

Секунду не происходило ничего.

Потом серая чешуя дрогнула. По ней, от носа к хвосту, прокатилась изумрудная волна — раз, другой, — цвет возвращался, как возвращается румянец, — маленькая грудь поднялась, судорожно, глубоко...

А потом Огненный зал тряхнуло.

Тело у меня на коленях рванулось вверх и — выросло. Просто выросло, мгновенно, как раскрывается парашют: вспышка, порыв ветра, грохот опрокинутых жаровен — и под куполом башни, заслонив окна, развернулся дракон. Настоящий. Изумрудный исполин с крыльями от стены до стены, с гребнем, царапающим фрески, с глазами, как два золотых блюда; гвардейцы шарахнулись, король сел мимо приступки, мэтр Багль, только что прорвавшийся в зал с протоколом церемонии благодарения, посмотрел вверх, сказал «комнатный виверн» и очень аккуратно упал в обморок.

Дракон моргнул. Оглядел зал с высоты. Посмотрел на собственную лапу размером с телегу.

«Ух ты», — сказал он моим привычным, родным, наглым пельменьим голосом. —«Ничего себе меня раздуло».

И — схлопнулся обратно. Пыхнуло, свистнуло, и на моих коленях снова сидел дракон размером с кошку, изумрудный, блестящий, целый и страшно собой довольный.

«Так, — деловито сказал он в звенящей тишине. — Во-первых: я всё видел, ты по мне ревела, теперь ты вечная должница, с тебя окорок. Во-вторых, большая форма пока не держится, сил маловато — но она есть, женщина, она ЕСТЬ, я вернул её... В-третьих...»— он завертел головой, —«...я что-то пропустил? Обед был?»

И вот тут я его схватила, прижала и разревелась окончательно — под всеобщие крики, под золотые крылья, под хохот и рыдания вперемешку, — а он висел у меня в руках недовольным изумрудным полотенцем и бухтел, что слёзы — это солёно, а он предпочитает копчёное.

Где-то на краю зрения, в воздухе, знакомо развернулись золотые буквы — я не видела их с самого первого дня в этом мире:

Достижение: спасено бессмертное существо.

Неделя после Чёрного полудня прошла как один длинный, шумный, золотой день.

Соколиную башню выжгли дотла — грифоны Лиама три часа носили туда огонь, а потом Тимо с братией (старшего жреца тихо отправили «на покой в дальнюю обитель», и братию возглавил, к всеобщему изумлению, вчерашний отлучённый) освятили пепелище. Королеву в моём коробе, обложенную мхом, забрал под тройную печать Теодор — «для изучения, дитя моё, мы обязаны понять, как их выводят, чтобы знать, как их убивать» — и я была с ним совершенно согласна.

Северина судили тихо, без зрителей. Он во всём сознался — спокойно, обстоятельно, с готовностью лектора; назвал схроны, тайники, рецептуры. Не назвал только одного: имён. «Помилуйте, — говорил он с мягким сожалением, — какие имена. Я одинокий старик». Ему определили пожизненное заточение в северной крепости, и увозили его на рассвете, и я — не спрашивайте зачем, сама не знаю, наверное, затем же, зачем приходят к тяжёлым пациентам, — пришла к тюремной карете.