Изумрудная молния пала с галереи беззвучно, как сова. Мотылёк почуял в последний миг — сорвался с углей, метнулся к тёмной нише, — но Пельмень был быстрее. В воздухе полыхнуло короткое, яростное зелёное пламя — я впервые видела, чтобы мой дракон дышал огнём по-настоящему, — и серую тварь смело им, как тряпку струёй кипятка.

Вспышка. Шипение — гадкое, как будто плюнули на раскалённую сковороду. И запах — тонкий, ледяной запах пустоты, от которого заныли зубы.

Когда мы с Финном скатились с галереи вниз, Пельмень сидел на полу над горсткой серого пепла и осевшим, дымящимся лоскутом — уцелевшим обрывком крыла. Сидел и смотрел на него, оскалившись, прижав рожки, и хвост его хлестал по плитам.

«Гаснец», — сказал он, и мысленный голос его был страшен. —«Пустоглот. Тварь, которой не должно быть. Женщина, слушай меня внимательно и не перебивай. Этих тварей помнят только самые старые из нас. Они не водятся в природе — то есть водятся, но не такие: дикий гаснец размером с ноготь, он живёт в мёртвых землях и сосёт крохи магии из камней, он падаль, а не хищник. А это... это выкормленное. Выведенное. Кто-то взял падальщика и вырастил из него волка. Сто лет назад точно такие же твари выпили моих сородичей — только их никто никогда не видел, потому что они приходят самой глухой ночью, в час, когда спят даже часовые, и не оставляют следов. Тихая гниль — это не болезнь, Василиса. Это стая. И у стаи есть хозяин».

Я присела на корточки над серым лоскутом. Достала пинцет — руки, отметила я про себя, не дрожали, спасибо многолетней привычке. Подняла обрывок крыла на свет фонаря. Полупрозрачная перепонка с сизыми прожилками, на ощупь сквозь пинцет — как холодная зола. По краю — микроскопические крючочки. Ротовой аппарат я не нашла — сгорел, — но по строению крыла, по крючкам, по всей этой конструкции опыт вопил мне в оба уха знакомое слово.

— Паразит, — сказала я вслух. — Финн, банку. Плотную, с притёртой крышкой.

Финн, бледный до зелени, но не потерявший головы — мой мальчик, — метнулся к сумке.

Я опустила обрывок в банку, закрыла, подняла к свету. Внутри, на стекле, обрывок слабо, едва заметно светился остаточным рыжим — крадеными крохами фениксова огня.

— Итак, — сказала я. — Подведём итоги ночи. У нас не больной, Пельмень. У нас место преступления. И знаешь, что самое интересное? Паразиты не выбирают жертву по титулу. Дикий гаснец, говоришь, сосёт крохи из камней. А этот прилетел через весь дворец, мимо конюшен, мимо зверинца, мимо магической башни, — точно в эту чашу. Как по нитке. — Я повертела банку. — Его не просто вывели. Его навели. А наводят, дорогие мои, только на одно.

— На что? — шёпотом спросил Финн.

— На запах, — сказала я. — Или на то, что тут у вас вместо запаха. Значит, где-то есть тот, кто этим тварям запах феникса... скормил.

Пельмень медленно повернул ко мне голову.

«А ты страшная женщина, когда думаешь», — сказал он с уважением. —«Ладно. Раз пошла такая ночь — доставай пирог с почками. Военный совет объявляю открытым».

Утром я потребовала — и получила — закрытую аудиенцию у короля. Присутствовали: сам Освальд, Адриан, архимаг Теодор — глава дворцовых магов, пышный господин с бородой, уложенной волнами, — и, по настоянию короля, магистр Северин, королевский архивариус.

Северина я к тому моменту уже знала: тихий, сутуловатый человек лет шестидесяти, в вечном сером сюртуке, с мягким голосом и удивительно добрыми глазами за стёклышками пенсне. Он единственный во дворце с первого дня не глазел на меня, как на диковину, а просто помогал: сам принёс в оранжерею летописи о фениксах, сам разыскал для меня журналы кормления за десять лет, сам предложил: «Обращайтесь в любое время, дитя моё, архив — это память дворца, а память лечит не хуже трав». Мне он нравился. В мире, где половина двора смотрела на меня как на говорящую левретку, магистр Северин разговаривал со мной как с коллегой.

Я выложила на стол банку с обрывком крыла и рассказала всё: ночная засада, серый мотылёк, просевшее пламя. Про коржики промолчала — незачем.

Дольше всех молчал Теодор. Архимаг взял банку, поднёс к глазам, побледнел под своей волнистой бородой и поставил банку на стол так осторожно, будто она могла взорваться.

— Этого не может быть, — сказал он. — Это гаснец. Пустоглот-переросток. Они описаны в единственном источнике — в «Бестиарии запретных тварей» Малума, и Малум писал, что вывести боевого гаснеца невозможно: маточному гнезду нужен постоянный источник живой магии для прокорма, а любой источник они высасывают за неделю и дохнут. Их нельзя наколдовать. Их можно только... разводить. Годами. Как — не знает никто.

— Кто-то знает, — сказала я. — Больше того. Помните грифонью чуму в Эльстере? Кровяные черви. Я тогда решила — природный паразит, разносится мухами. А теперь смотрю на эту тварь и думаю: а с чего я взяла, что природный? Пельм... мой анализ говорит, что от червей и от этого крыла пахнет одинаково. Пустотой. Что, если черви — это личиночная стадия? Или ранний выводок? Проба пера. Кто-то сначала проверил своих тварей на грифонах в провинции — а теперь выпустил взрослых на главную цель.

— Тогда это не злодейство, — тихо сказал Адриан. — Это война. Спланированная, с разведкой боем.

Король сидел неподвижно, положив на стол тяжёлые кулаки. Потом спросил — тихо, и от этой тишины было страшнее, чем от крика:

— Кто?

— Не знаю, ваше величество. Пока — не знаю. Но знаю, что нужно искать. — Я загнула палец. — Первое: гнездо. Маточник. Теодор сказал главное: гнезду нужен постоянный источник живой магии для прокорма. Значит, оно не может быть далеко — тварей нельзя разводить за тридевять земель от кормушки. Оно здесь. Во дворце или рядом. Второе, — я загнула второй палец, — тот, кто ходит к гнезду. Твари сами себя не кормят и на цель сами не наводятся. Третье: мотив. Кому выгодно, чтобы погас феникс?

— Никому! — взорвался Теодор. — Феникс — сердце охранных плетений! Погаснет он — за год расползутся все щиты королевства, магия ослабнет повсеместно, целители, маяки, обереги... Это безумие, это никому не может быть выгодно!

— Простите великодушно, — раздался мягкий голос.

Все обернулись. Магистр Северин виновато поправил пенсне.

— Я лишь архивная крыса, господа, куда мне до высоких материй... Но раз уж речь зашла о выгоде и безумии. Сто двенадцать лет назад по королевству прокатился великий звериный мор — я поднимал хроники для госпожи зверолекаря. Тогда же, любопытное совпадение, прекратились последние достоверные встречи с драконами. И тогда же — я нашёл это в судебных архивах — прошёл процесс над некой сектой. Они называли себя «Тихое Небо». Проповедовали, что магия — это болезнь мира. Что боги создали мир простым и чистым, а магия — язва на нём, и всякий, кто гасит её, — целитель. Секту разогнали, вожаков казнили, бумаги сожгли... почти все. — Он развёл руками. — Я не смею ничего утверждать. Сказки, вероятнее всего. Но раз уж мы ищем безумцев с мотивом — вот вам безумцы, и вот вам мотив, милостью старых архивов.

В кабинете стало тихо.

— «Тихое Небо», — повторил король. — Теодор. Адриан. Поднять всё, что есть. Тихо. Без шума. А ты, зверолекарь... — он посмотрел на меня. — Ищи гнездо. Что тебе нужно?

— Доступ, — сказала я. — Везде, где есть живая магия. Начну с самого очевидного. Ваше величество, у вас ведь есть зверинец?

Королевский зверинец Драгенхольда занимал целый парк за восточным крылом и был, как мне гордо сообщил смотритель, «величайшим собранием магических тварей по эту сторону моря». Собрание встретило меня рёвом, свистом, клёкотом и одним плевком (плюнул двугорбый пламенный тапир, и я вовремя увернулась — плевался он кипятком).

Я шла вдоль вольеров, и мой [Зверолекарь] работал без остановки, как счётчик на кассе. Пара единорогов — самочка прихрамывает, застарелый ушиб, посмотрим. Виверны — упитанные, вот тут перекорм, привет, Лютик. Русалка в пруду — не рыба и не человек, система честно выдала «вне компетенции, но чешуя тусклая». Мелкий кракен в садке — здоров и всем недоволен. Жар-птицы — младшие сёстры феникса, три штуки...