Виконт Ольберг уехал в тот же день — один, оставив дочери содержание, слугу и наказ «писать матери дважды в неделю». Мирра проплакала полчаса в чулане с перевязочным материалом, вышла с сухими глазами и попросила разрешения остаться на ночное дежурство.

Жизнь вторая, ночная и тайная, шла своим чередом: Пельмень дежурил у Соколиной башни.

Сообщник в сером плаще больше не появлялся — после ночной стычки залёг. Зато через ночь, в глухой час, к башне приходил другой. Сутулый. В сюртуке. Он отпирал смазанный замок своим ключом, поднимался наверх, проводил там час — и Пельмень, распластавшийся на карнизе, видел через щель в ставне, как тихий добрый магистр Северин ходит между рядами коконов с ведром краденого света, как заботливо, по-хозяйски, доливает плошки, поправляет сбившийся теневой шёлк — точь-в-точь садовник в парнике. Один раз он остановился у большого кокона, положил ладонь на дышащую серую поверхность и что-то долго, ласково говорил — Пельмень не расслышал слов.

«Он с ней разговаривает, женщина», — доложил дракон, и его передёрнуло от загривка до хвоста. —«С королевой. Как ты — с пациентами».

Доказательство? Да. Для нас. А для суда — слово «боевого виверна», переведённое безродной зверолекаркой. Адриан был прав: нужно было брать с поличным, у гнезда, при свидетелях из большого круга — и мы готовили эту ловушку на предпоследнюю ночь перед затмением, когда Северин, по всей логике, придёт к гнезду в последний раз.

Логика — отличная штука. Жаль, что у противника она тоже была.

Первый ход Северин сделал изящно и почти любя. В один прекрасный вечер он явился ко мне в оранжерею сам — с извинениями, с коробочкой засахаренного имбиря («слышал, вы любите сладкое, дитя моё») и с толстым фолиантом в переплёте, от старости похожем на кору.

— Я рылся в дальних хранилищах, — сказал он, сияя добрыми глазами поверх пенсне, — и нашёл нечто, что, возможно, спасёт всех нас. «Уложение об огненном пресуществлении», список третьего века! Здесь описано пред-возрождение феникса, дитя моё! Оказывается, угасание перед перерождением — не смерть! Это кокон! И наши предки знали обряд, как помочь птице переродиться: в ночь наибольшей слабости пламя следует полностью погасить — священной водой, с молитвами, вот тут перечислены, — дабы «старая зола не мешала новой искре». Одна ночь тьмы — и наутро из остывшей чаши восстаёт обновлённый феникс! Я уже показал старшему жрецу — он в восхищении, он готов провести обряд...

Он говорил ещё долго — увлечённо, светло, с дрожью подлинной надежды в голосе, и это было лучшее актёрское исполнение, какое я видела в жизни. Я слушала, кивала, листала фолиант — пергамент, вязь, печати, всё чин по чину, — и внутри у меня работал холодный счётчик.

Погасить пламя полностью. На всю ночь. За чем? — за три дня до затмения, как я быстренько прикинула по «ночи наибольшей слабости» из его же таблиц.

Знаете, как это звучит для ветеринара? «У вашего пациента сильный жар. Рекомендуем на ночь заморозить пациента в леднике — жар гарантированно пройдёт». Жар пройдёт, ага. Вместе с пациентом.

Любую болезнь тело побеждает, пока в нём есть чем гореть. Единственное, что держало феникса, — та самая последняя лужица на дне. Погасить её своими руками, освящённой водичкой, с молитвами — и тварям в Чёрный полдень даже трудиться не придётся. Приходи и собирай пепел. Не возрождение — гарантия смерти, оформленная как спасение. И подписана она будет не Северином, нет. Жрецами. Мной, если я поведусь. Королём, если поведутся все.

— Это невероятно, магистр, — сказала я, поднимая на него сияющие (надеюсь) глаза. — Вы, возможно, спасли королевство. Оставите мне список? Хочу выверить всё до буквы — сами понимаете, ответственность.

— Разумеется, дитя моё, разумеется! — Он растрогался, кажется, до слёз. Мастер. Какой мастер пропадал.

Ночью над фолиантом собрался консилиум: я, Адриан, Пельмень и Финн, которого я подняла с постели, сунув ему в руки лупу.

— Финн. Ты у нас в прошлой жизни, до честного трудоустройства, каким промыслом жил? Только честно, амнистия давно объявлена.

Финн шмыгнул носом.

— Бумажным, тётенька Василиса, — сказал он с достоинством. — Прошения писал за неграмотных. Ну и... подправлял кое-что. По мелочи. Даты там, печати... Я завязал!

— Знаю, что завязал. Расчехляйся на одну ночь. Скажи мне как мастер мастеру: это писано в третьем веке?

Финн склонился над фолиантом. Понюхал. Поскрёб ногтем уголок. Посмотрел страницу на свет. Лизнул (я вздрогнула) краешек чернильного росчерка. Хмыкнул. Ещё раз посмотрел на свет — под другим углом.

— Не-а, — сказал он наконец с полной профессиональной уверенностью. — Пергамент — да, старый, настоящий, небось из архива пустой лист выдрали, там на задах цельные книги чистых листов гниют. А писано — свежее. Года не будет. Чернила орешковые, правильные, состаренные — уважаю, грамотная работа, — но связку-то он на рыбьем клею делал, а рыбий клей за триста лет знаете как стеклянеет? А тут пружинит. И вот тут, где буквица золочёная, — золото на современном грунте лежит, старые мастера так не грунтовали. Красивая работа, тётенька. Дорогая. Но новодел.

В оранжерее повисла тишина. Пельмень уважительно присвистнул — мысленно, но все почувствовали.

— Итак, — сказал Адриан ровным голосом, каким он, я подозреваю, командовал «залп». — Он сделал ход. Подделка, жрецы в восторге, обряд гашения за три дня до затмения. Если мы промолчим и не проведём обряд — жрецы и полдвора нас же обвинят, что мы уморили птицу, отвергнув спасение. Если проведём — птица мертва. Ловушка на обе двери.

— Значит, откроем третью, — сказала я. — Мы согласимся на обряд. Назначим его, объявим, подготовим — всё как он хочет. Пусть расслабится и считает дни. А в ночь перед обрядом возьмём его у гнезда — с ведром, с ключом, с руками в теневом шёлке. При короле и свидетелях. Обряд отменится сам собой — по причине ареста автора.

Адриан посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаешь, — сказал он, — Лиам как-то спросил меня, не страшно ли жениться на женщине, которая вскрывает мантикор. Я ему сказал: страшно не это.

— А что?

— Играть против неё в стратегии, — сказал герцог и впервые за вечер улыбнулся.

(Про «жениться» я, разумеется, расслышала. И он расслышал, что я расслышала. И мы оба сделали вид, что никто ничего не расслышал, потому что в комнате был Финн, дракон и поддельный фолиант, а для таких разговоров полагается обстановка получше. Но щёки у меня горели до утра, вот что я вам скажу.)

План был хорош. Честное слово, хорош.

Мы просто не знали, что у магистра Северина в запасе был ещё один ход. И сделал он его первым.

За пять дней до затмения, на рассвете, в мою оранжерею постучали. Так стучат только люди, которым разрешено ломать дверь, если не откроют.

На пороге стоял капитан дворцовой стражи — немолодой, с несчастным лицом порядочного человека при поганом деле, — а за ним десяток гвардейцев и, чуть поодаль, старший жрец в парадном багровом облачении и с выражением триумфа на постном лице.

— Госпожа зверолекарь. По повелению Королевского совета — досмотр помещений. Поступил донос.

— Какой донос, капитан?

— Анонимный, — с отвращением сказал капитан. — О том, что вы... — он заглянул в бумагу и споткнулся, — «сами разводите тварей, коими губите Пламя Династии, дабы, исцелив опосля, стяжать награду и власть».

Логика доноса была старой, как мир, и оттого — убийственной: поджигатель, который «первым заметил пожар». Явилась ниоткуда, ровно когда птице стало хуже. Единственная «видела» тварей — по её же словам. Требует неограниченного доступа. Копается в журналах. Прикормила короля...

— Ищите, — сказала я, отступая от двери. — Мне скрывать нечего.

Мне действительно было нечего скрывать. Беда в том, что за меня уже постарались.

Их нашли через десять минут — в леднике при оранжерее, за коробами с вакцинными склянками: холщовый свёрток, а в нём три серых кокона. Живых. Тёплых той самой изнаночной нетеплотой. Я смотрела на них и вспоминала, как позавчера у ледника крутился незнакомый истопник, «присланный заменить прогоревшую решётку», и как я, по уши в приёме, махнула рукой: меняй.