— Адриан. Я еду лечить птицу, а не воевать.

— Я знаю. Поэтому воевать, если понадобится, буду я. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону, тем особым деревянным тоном, каким говорил всё личное: — Я обещал ухаживать без крыльев. Но охранять я буду со всеми крыльями, какие у меня есть. Это не обсуждается.

— Так точно, ваша светлость, — сказала я, пряча улыбку.

Он покосился на меня — проверить, не издеваюсь ли. Я издевалась, конечно, но нежно, а этого он пока не различал. Ничего. Научится.

Утром четвёртого дня дорога взобралась на гребень холма, и Финн, высунувшийся в окно кареты, ахнул так, что проснулся даже Пельмень.

Внизу, в широкой долине, в петле сверкающей реки, лежал Драгенхольд.

Белые стены. Белые башни. Черепичные крыши цвета старой меди, сотни шпилей, мосты, парки, королевский дворец на скале над рекой — весь из светлого камня, легкий, будто вырезанный из кости. Над самой высокой башней дворца, в резной каменной чаше размером с дом, горел огонь. Его было видно даже отсюда, за много вёрст, — Вечный Огонь, отражение пламени королевского феникса, маяк, который, как рассказал мне Адриан, не гас ни на мгновение уже триста лет. По нему сверяли часы. По нему моряки находили путь в устье реки. Про него говорили: «Пока горит Огонь — стоит королевство».

Я смотрела на маяк и чувствовала, как по спине ползёт холод.

Огонь горел. Но даже отсюда, издалека, было видно: он не пылал, а тлел. Дрожал. Приседал под ветром, как пламя свечи на сквозняке, — пламя, которому по всем легендам полагалось быть ровным, как рассвет.

А по дороге навстречу нам тянулись люди — телеги, семьи с узлами. Не беженцы ещё, но уже почти. И каждый, проходя мимо, оглядывался на дрожащий огонёк над городом.

«Плохо дело», — тихо сказал Пельмень у меня в голове, и впервые за всё наше знакомство в его голосе не было ни капли иронии. —«Я такой огонь уже видел. Сто лет назад. Так горела моя бабушка. За месяц до конца».

— Значит, месяца у нас нет, — сказала я вслух. — Финн, убери серебряки. Пельмень, ты виверн. Адриан... — я высунулась в окно кареты и махнула рукой всаднику на грифоне, кружившему над дорогой. — Едем быстрее!

Королевский дворец Драгенхольда встретил нас так, как и положено встречать спасителей отечества: нас три часа мариновали в приёмной.

Точнее, мариновал нас один конкретный человек — мэтр Багль, главный церемониймейстер двора, сухой господин с лицом человека, у которого постоянно ноют все зубы разом. Мэтр Багль выяснил, что у меня нет ни титула, ни герба, ни рекомендательных писем от трёх благородных фамилий, и впал в тихую панику, потому что протокол не предусматривал приёма королём «просто Василисы».

— Может быть, — страдал он, листая толстенную книгу церемоний, — вас можно провести как «иноземную мастерицу»? Нет, мастериц принимают по четвергам... Как «просительницу»? Но просительниц не пускают дальше второй залы... Госпожа, ну должен же у вас быть хоть какой-нибудь статус!

— У неё есть статус, — сказал Адриан голосом, от которого в приёмной завяли цветы. — Её вызвал король. Лично. Указом. Спасать феникса. Какая страница вашей книги предусмотрена для этого?

— Для этого... — мэтр Багль полистал книгу и совсем поник. — Для этого не предусмотрено ни одной страницы. За триста лет феникса ни разу не приходилось спасать.

— Поздравляю, — сказала я. — Вы присутствуете при историческом моменте. Впишете новую страницу. А теперь, пожалуйста, отведите меня к пациенту, пока новая страница не превратилась в некролог.

Мэтр Багль побледнел, схватился за сердце, но с места сдвинулся. Правда, по дороге нас ждало ещё одно испытание: регистрация «животных, допущенных во дворец». Вихря вписали мгновенно — боевые грифоны кавалерии в списках значились. А вот на Пельмене, восседавшем у меня на плече, церемониймейстер завис.

— Это... что?

— Виверн, — сказала я ровно. — Комнатный. Декоративный.

Пельмень на моём плече окаменел. Я почти слышала, как трещит его самолюбие.

— Комнатный виверн, — повторил Багль, вписывая. — Окрас... изумрудный. Особые приметы...

«Скажи ему: особая примета — испепеляющий взгляд, от которого дохнут церемониймейстеры».

— Приметы: прожорлив, — сказала я.

Так единственный дракон по эту сторону Пелены был официально зачислен в реестр дворцовой живности между левреткой камергера и попугаем третьей фрейлины. Пельмень не разговаривал со мной до самого тронного зала. Это были лучшие двадцать минут дня.

Король Освальд Второй оказался совсем не таким, каким я представляла себе короля.

Я ждала кого-то вроде мэтра Багля, только в короне. А в огромном кресле у окна — не на троне, трон пустовал в глубине зала, — сидел большой, грузный, старый человек в простом тёмном камзоле, с седой гривой, с руками молотобойца и глазами человека, который неделю толком не спал. Перед ним стояла нетронутая тарелка с обедом. У ног лежали две старые гончие, положив головы ему на сапоги, — собаки всегда чуют, кому сейчас плохо.

— Зверолекарь Василиса, ваше величество, — начал Багль, — прибывшая по вашему указу из Эльстера, в сопровождении его светлости герцога Вэйланда...

— Багль, — сказал король, не поворачивая головы. — Выйди.

— Но протокол представления...

— Багль. — Король повернулся. — Вон.

Церемониймейстера сдуло. Король тяжело поднялся — он был на голову выше даже Адриана — и подошёл ко мне. Вблизи стало видно: глаза красные, у рта складки, как трещины в камне.

— Так это ты остановила грифонью чуму, — сказал он вместо приветствия. — Ту самую, которую сто лет считали карой богов.

— Это была не кара, ваше величество. Это был паразит. Кары богов не лечатся отваром золотолистника, а паразиты — вполне.

Король хмыкнул. Внимательно посмотрел на меня — так, наверное, он смотрел на новые мечи: годится или нет.

— Мне доносили, что ты дерзкая.

— Вам доносили правду, ваше величество. Хотите, чтобы я извинилась, или хотите, чтобы я посмотрела вашу птицу?

Позади меня тихо, обречённо выдохнул Адриан. Гончие у кресла подняли головы. А король Освальд Второй, гроза трёх сопредельных держав, вдруг усмехнулся — криво, устало, но по-настоящему.

— Птицу, — сказал он. — Дерзкая — это хорошо. Льстецов у меня полный дворец, а Цыпе они не помогли.

— Цыпе?..

— Фениксу. — Король отвернулся к окну, и голос у него сел. — Ему триста лет, у него титул длиной в милю — Августейший Пламень Династии, Свет Короны и что-то там ещё, спроси у Багля. А я зову его Цыпой. Мне было пять лет, я удрал от нянек в Огненный зал, а он... он спустился с жаровни и грел меня крылом, пока меня искали. Всю ночь. Знаешь, каково это — когда тебя, сопляка, греет крылом бессмертное существо, видевшее твоего прадеда? — Он помолчал. — Он грел всех нас. Три века. Моего отца. Моего деда. А теперь он умирает, и весь мой двор, все мои маги, все мои золотые горы не могут сделать ничего. Только смотреть.

Он повернулся ко мне, и я увидела то, что он прятал за грубостью: обыкновенное горе обыкновенного человека, у которого умирает самое старое и самое верное существо в его жизни.

Хозяин. Передо мной стоял не король. Передо мной стоял хозяин умирающего питомца. А с ними я работать умела.

— Ведите, — сказала я мягко. — Посмотрим, что можно сделать.

Огненный зал занимал всю вершину главной башни. Круглый, с высоченным куполом, с окнами на все стороны света, — и посреди него, на возвышении, стояла жаровня. Не жаровня даже — каменная чаша в человеческий рост, покрытая рунами, отполированная тремя веками огня.

В чаше, среди углей, сидел феникс.

Я видела его на гравюрах в книгах, которые успела проглядеть в Эльстере: огненная птица размером с лебедя, оперение — расплавленное золото с алым, хвост — хвост кометы, глаза — два солнца. Существо, при виде которого полагалось падать на колени.