Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, даже если ты уже живёшь в другом мире, владеешь клиникой для магических зверей и почти поцеловалась с герцогом.

Например, к тому, что твой дракон врёт тебе с первого дня знакомства.

— Итак, — сказала я, устраиваясь поудобнее на подушках герцогской кареты, которая везла нас в столицу. — Ты обещал рассказать, кто ты такой на самом деле. Начинай. У нас четыре дня дороги, и не думай, что я забуду.

Пельмень, развалившийся напротив на бархатной подушке (он потребовал взять подушку с собой, «иначе я никуда не еду, а без меня вы все погибнете»), сделал вид, что дремлет. Изумрудная чешуя переливалась в солнечном луче, круглый после завтрака живот мерно вздымался. Картина «невинный зверёк на отдыхе». Я в эту картину не верила ни секунды.

— Пельмень.

«Я сплю».

— Ты только что мысленно сказал, что спишь. Спящие так не делают.

«Я очень талантливый».

Напротив меня, у другого окна, беззвучно усмехнулся Финн. Мой тринадцатилетний помощник ехал в столицу с таким лицом, будто его везли прямиком в рай: он впервые в жизни покидал Эльстер, впервые ехал в карете с гербами и впервые в жизни имел при себе целых пять серебряков собственных сбережений, которые пересчитывал каждые два часа. Слышать Пельменя он не мог — дракона по-прежнему слышала только я, — но по моему лицу давно научился понимать, когда эти двое препираются.

За окном мимо плыли холмы, перелески и деревеньки. Где-то над нами, в небе, летел Вихрь, а на нём — Адриан: герцог заявил, что «карета — это для багажа и гражданских», и мы с Финном и Пельменем, стало быть, официально числились багажом. Впрочем, каждые пару часов сверху раздавался клёкот, тень грифоньих крыльев накрывала дорогу, и Адриан снижался «проверить, всё ли в порядке». В порядке было всё, кроме его умения делать вид, что он не проверяет каждые два часа, всё ли со мной в порядке.

Я вздохнула и пустила в ход тяжёлую артиллерию.

— Финн, — сказала я, — достань-ка из корзины окорок. Тот, копчёный. Я, пожалуй, съем его сама. Весь.

Изумрудное веко дрогнуло. Приоткрылся золотой глаз.

«Это шантаж».

— Это переговоры. Рассказывай, Пельмень. Ты сам сказал тогда, в стойлах: «пришла пора рассказать тебе, кто я такой и почему я тебя ждал». Прошло три дня. Пора, по-моему, наступила.

Дракон сел на подушке, обвил лапы хвостом и вздохнул так тяжело, будто я требовала у него государственную тайну. Хотя, как выяснилось через минуту, примерно её я и требовала.

«Хорошо. Но окорок вперёд».

Окорок был выдан. Уничтожен. И только облизав лапы с тщательностью, достойной лучшего применения, Пельмень заговорил.

«Во-первых, я не детёныш. Мне двести четырнадцать лет».

— Двести… — Я поперхнулась. — Ты же размером с кошку! Ты молоко из тряпочки пил!

«Я был истощён! И вообще, для дракона двести лет — это... — он замялся, и я впервые видела, чтобы Пельмень мялся, — ...это юный возраст. По-вашему — лет шестнадцать».

Я медленно откинулась на спинку сиденья.

Шестнадцать. Вечно голодный. Наглый. Уверен, что мир крутится вокруг него. Дуется, если что не по нему. Спит до полудня.

— Господи, — сказала я. — Я усыновила дракона-подростка.

«Я попрошу без ярлыков», — оскорбился Пельмень. —«Во-вторых. Моя мать — Изумрудная Королева, владычица Сокрытых гор и последняя хранительница драконьего рода. А я, соответственно, её младший сын. Принц, если тебе так понятнее».

— Принц, — повторила я. — Принц Пельмень.

«Вот поэтому я и не хотел рассказывать», — буркнул он. —«В-третьих. Драконы не вымерли. Сто лет назад мы ушли за Пелену — это граница, завеса в Сокрытых горах, её не пройти и не найти, если ты не дракон. Ушли не от хорошей жизни. За тридцать лет до ухода драконы начали угасать. Не болеть — именно угасать. Сильнейшие из нас, существа из огня и магии, тускнели, как угли под пеплом, и умирали. Целители не находили ран. Мудрейшие не находили причин. Мы называли это Тихой гнилью. А потом моя мать поняла одно: гниль приходит туда, где много магии. Чем ярче пламя — тем быстрее его... выпивают. И она увела всех, кто остался, за Пелену. Спрятала наш огонь от того, что его пьёт».

В карете стало очень тихо. Даже Финн, не слышавший ни слова, перестал пересчитывать серебряки — почувствовал.

— А ты? — тихо спросила я. — Как ты оказался снаружи? В мешке у торговца?

Пельмень отвёл глаза. Долго разглядывал собственный хвост.

«Я сбежал», — признался он наконец. —«За Пеленой... безопасно. И скучно. Сто лет одних и тех же гор, одних и тех же морд, и мама, которая говорит „нельзя" чаще, чем дышит. Я хотел посмотреть мир. Я выскользнул наружу — это стоило мне половины сил, Пелена не любит выпускать. А через месяц я почувствовал... это».

— Что — это?

«Как рвётся небо». — Он поднял на меня золотые глаза, и в них не было ни капли обычного нахальства. —«Кто-то прорезал дыру между мирами, Василиса. Заклинание такой силы, что его почувствовал даже я, полудохлый на другом конце королевства. Древнее заклинание. Призыв. Кто-то звал кого-то — из-за грани. Я полетел посмотреть, кого позвали. По дороге меня накрыло отдачей от того же заклинания — остатки сил как корова языком слизала, я сжался до размера кошки и грохнулся в лесу под Эльстером. А дальше сеть, мешок, торговец, Финн — и ты».

«Я остался с тобой не потому, что ты меня молоком поила»,— добавил он, помолчав. —«Хотя молоко было приличное. Я остался, потому что от тебя пахнет той самой прорехой. Тебя позвали, женщина. Не случайно затянуло — позвали. Кто-то очень сильный и очень отчаявшийся потратил чудовищно много магии, чтобы вытащить из-за грани именно тебя. И я хотел понять — кто. И зачем».

— И? Понял?

«Начинаю понимать», — мрачно сказал Пельмень. —«И мне не нравится то, что я понимаю. Смотри сама. Феникс — сердце магии этого королевства, самое яркое пламя по эту сторону Пелены, — угасает. Точно так же, как угасали драконы. Тихая гниль добралась до дворца. И ровно в этот момент небо рвётся — и в мир падаешь ты. Существо, которое лечит без магии».

Меня продрало холодом, несмотря на тёплый день.

— Ты хочешь сказать, меня позвали лечить феникса?

«Я хочу сказать, что кто-то в этом королевстве знал про Тихую гниль всё, чего не знали драконьи мудрецы. Знал, что обычная магия против неё бессильна. И был в таком отчаянии, что порвал небо». — Пельмень свернулся на подушке и закрыл глаза, показывая, что аудиенция окончена. —«Разбуди, когда будет обед. И вот ещё что, женщина. Когда приедем во дворец — не говори никому, что я дракон. Виверн я. Комнатный. Декоративный».

— Ты же чуть не спалил конюшню, когда я тебя в прошлый раз так назвала.

«То было дело чести. А это — маскировка. Чувствуешь разницу? Драконов сто лет никто не видел. Если во дворце узнают, что я есть, — начнётся такое, что твой феникс покажется мелкой неприятностью. Кто-то станет молиться. Кто-то захочет посадить в клетку. А кто-то...»— он не договорил, но я поняла: а кто-то пьёт яркое пламя. И ярче дракона в этом мире не горит никто.

Вечером, на постоялом дворе, я пересказала всё Адриану — он имел право знать, в конце концов, дракон орал свою тайну при нём. Герцог выслушал молча, глядя в огонь камина, и сказал только:

— Значит, тот, кто тебя позвал, — во дворце. И тот, кто гасит магию, возможно, тоже.

— Возможно, это один и тот же человек, — сказала я. — А возможно, два разных. И мы не знаем ни того, ни другого.

— Знаем главное. — Адриан повернулся ко мне, и в серых глазах отражался огонь. — Тебя втянули в это без спроса. Дважды: сначала из твоего мира, теперь — в столицу. И если кто-нибудь там решит, что зверолекарь Василиса — удобная фигура, которой можно жертвовать... — Он не договорил. Желваки на скулах сказали окончание за него.