Окно схлопнулось с музыкальным звоном. Посреди Огненного зала королевского дворца Драгенхольда, на плитах трёхсотлетнего святилища, стоял московский подъездный кот Борщ и брезгливо отряхивал с лапы дождевую воду.

Затем он провёл инвентаризацию. Обвёл жёлтым взглядом зал: колонны — сойдёт; чашу с Вечным Огнём — тепло, годится; феникса — птица, крупная, на потом; дракона на моём плече — Пельмень раздулся и приготовился производить впечатление — ...дракона Борщ рассматривал секунды полторы и вычеркнул. Просто вычеркнул, отвернулся и пошёл обтираться о сапоги Адриана, безошибочно опознав в нём человека, у которого самое тёплое в этом зале кресло и самый высокий статус.

Пельмень издал звук, которого я не слышала от него никогда. Что-то среднее между шипением и икотой.

«Оно... — он даже не сразу собрал мысль. — Женщина. ОНО МЕНЯ НЕ БОИТСЯ. Я дракон! Я принц! Я две недели назад был размером с башню, тому четыреста свидетелей! Почему ОНО МЕНЯНЕ БОИТСЯ?!»

«Мне нравится этот зверь, —восхищённо сказал Цыпа.— Триста лет живу — впервые вижу, чтобы кто-то поставил ящерицу на место без единого звука. Эй, усатый! Хочешь бульона?»

Борщ, не прекращая обтирать герцога, коротко муркнул. В переводе с борщовского это означало: «Неси. Посмотрим на твой бульон». Так в моей оранжерее стало трое бессмертных... простите, двое бессмертных и один кот, что, по сути, одно и то же, и вечерние скандалы за подоконник обрели третью сторону, неизменно побеждающую.

А я в тот вечер, глядя, как Борщ по-хозяйски устраивается в кресле Адриана (Адриан покосился, но сесть в собственное кресло не рискнул), вдруг поняла простую вещь: всё. Последний кусочек встал на место. Теперь я дома — целиком, без остатка, со всеми потрохами и котами.

Разумеется, ровно в этот момент всё и началось.

Сначала пришёл Теодор — поздно, без доклада, с лицом мрачнее архивной пыли. Он положил на мой стол два предмета. Первый — письмо от Лорана из южного порта, три строчки: «Закупки возобновились. Те же товары, те же объёмы. Плечо доставки — за море, в Империю. Продолжаю копать. Будьте осторожны. Л.» Второй — тонкую архивную папку.

— Опись бумаг Северина, — сказал архимаг. — Мы разбираем его архив третью неделю. Так вот, дитя моё: из его личных журналов вырваны страницы. Аккуратно, по корешку, задолго до ареста. Все — за одни и те же годы. Годы его переписки с кем-то, кого он в уцелевших записях называет одним словом: «Садовник». И ещё. Вчера комендант северной крепости доложил: заключённый Северин здоров, спокоен, много читает. И каждый вечер, перед сном, подолгу смотрит в окно на юг. И улыбается.

Мы помолчали.

— Ветвь, — сказала я. — Он говорил: я не корень, я ветвь. Я думала — красуется.

— Боюсь, дитя моё, он был скромен, — сказал Теодор.

А потом — Теодор ещё не ушёл — в камине моей оранжереи взвыло пламя.

Обычное, дровяное пламя встало торчком, позеленело — и свилось в воздухе над поленьями в вязь огненных рун. Пельмень, дремавший на подушке, взлетел так, будто его ткнули шилом, вытянулся в струнку перед камином и стал читать. И по мере чтения мой наглый, мой непрошибаемый дракон, переживший сеть, суд и смерть, менялся в лице так, как не менялся никогда.

— Пельмень. Что там?

«Это драконья почта, — сказал он замогильно. — Огненное письмо. Через Пелену их может послать только один дракон. Глава рода».

— Твоя мама?..

«Моя мама. — Он сглотнул. — Читаю дословно. „Сын. Вспышку твоего огня видели даже за Пеленой. Жив, вырос, отдал пламя фениксу — горжусь, паршивец. Вылетаю знакомиться с той, кто тебя приручил. Буду к весне. Приберитесь". — Пельмень медленно повернул ко мне голову, и в золотых глазах его плескался чистый, беспримесный ужас. — Женщина. Она вылетела. Изумрудная Королева. Моя мать. Сюда. Знакомиться. С тобой».

— Так это же... хорошо? — неуверенно сказала я. — Познакомимся. Я, вообще-то, нравлюсь мамам. Меня даже мама Дениса любила, а это, поверь, была крепость посерьёзнее вашей Пелены.

«Ты не понимаешь. — Дракон нервно захлопал крыльями. — Она старше этого королевства. Она съедает переговорщиков. Не в переносном смысле! Ей нельзя врать — она чует. Ей нельзя говорить правду — она обижается. Она сожгла последнего жениха моей сестры! То есть не сожгла, но подпалила! За то, что он неправильно поклонился! Прячьте столовое серебро. И, возможно, королевство. И — о нет. О НЕТ. — Он замер. — Она узнает, как меня зовут. Женщина. Она узнает, что единственного сына Изумрудной Королевы четыреста человек при дворе зовут В ЧЕСТЬ ЕДЫ».

— В честь любимой еды, — напомнила я. — Чувствуешь разницу?

«ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ!»

За окном, далеко-далеко над зимними горами, у самого горизонта, по низким облакам прокатился слабый изумрудный отсвет — как зарница. Может, показалось. А может, и нет.

Я налила себе чаю, села в кресло — точнее, на краешек кресла, потому что кресло было занято Борщом, — и подвела итоги. Итак. Через три месяца — свадьба, к которой не готово ничего, кроме жениха. К весне прилетает будущая свекровь — древняя огнедышащая королева с непростым характером и претензией к имени сына. За морем, в Империи, некий Садовник продолжает выращивать тихую смерть для всего живого и волшебного, и теперь он знает про меня. А у меня на руках: школа, полсотни учеников, очередь пациентов на месяц, дракон-подросток в предпаническом состоянии, феникс-скандалист, кот с завышенной самооценкой и герцог, который вот прямо сейчас, я слышу, во дворе учит Финна и Мирру строиться в дымовую цепь — «на всякий случай, порядок лишним не бывает».

Знаете что? В Москве я о такой жизни даже мечтать не умела.

— Ладно, — сказала я вслух, и Борщ приоткрыл один глаз. — По порядку. Сначала — приём, у меня с утра мантикора на снятие швов. Потом — свадьба. Потом — свекровь. Потом — Империя.

«А обед?»— слабым голосом спросил Пельмень.

— Обед — по расписанию, ваше высочество. В этом доме всё по расписанию. Даже конец света.

Но это, друзья мои, уже совсем другая история.

Конец второй книги.