По ярусам пополз шёпот. Старший жрец пошёл пятнами:

— Слова! А дракон? Дракона она тоже не скрывала?!

— Скрывала, — сказала я. — Признаю. Скрывала, потому что вы, святой отец, при виде него сделали ровно то, что я предвидела: сеть и клетку. Этот дракон — детёныш, последний известный дракон этого мира, и он — не улика. Он свидетель. Жаль, что суд не слышит зверей... Впрочем. — Я повернулась к советникам. — Высокий Совет, у меня есть свидетели, которых суд услышит. Ваша воля — вызвать их.

— Кого же? — устало спросил старейший советник.

— Во-первых, смотрителей королевского зверинца — они расскажут, кто годами ходит туда ночами «за травками». Во-вторых, купца Лорана, поставщика двора, — у него при себе торговые расписки: кто в этой столице три года скупает через подставных лиц теневой шёлк и лунный воск, единственное на свете сырьё для гнездовой выстилки пустоглотов.

Двери отворились. Лоран — ослепительный, в лучшем камзоле, с поклоном ровно той глубины, какая положена Совету, и ни дюймом ниже, — внёс и выложил на стол кожаную папку.

— Копии заверены гильдией менял, ваши милости. Платежи шли через семь посредников, но золото, как вода, всегда где-то вытекает. Вытекало оно... — он выдержал паузу профессионального рассказчика, — из фонда закупок Королевского архива. Подписи распорядителя прилагаются.

И тут — на этих словах — по палате пронёсся общий вздох, и все головы, одна за другой, начали поворачиваться к скромной фигурке на скамье экспертов.

Магистр Северин снял пенсне. Протёр его — тем самым домашним жестом. Надел обратно.

— Какая великолепная работа, — сказал он с искренним, тёплым восхищением. — Нет, правда, дитя моё. Великолепная. Я говорил им, что вас надо было устранять сразу, ещё в Эльстере, но мне, старику, сказали: не суетись... — Он поднялся — маленький, серый, аккуратный — и палата почему-то замерла, хотя он не повысил голоса ни на волос. — Высокий Совет желает знать правду? Извольте, время как раз подходящее. Правда в том, что сорок один год назад в городке Юглене случился поединок двух благородных магов. Не поделили, кажется, наследство. Огненный шар одного отклонился от щита другого — так бывает, магия капризна, — и упал на рыночную площадь. В базарный день. Моя жена торговала там мёдом. Дочка помогала ей. Девять лет. — Он аккуратно поправил манжету. — Гильдия принесла мне извинения. Письменные. И виру — сорок золотых. По двадцать за душу, стало быть. Мага же оправдали: «неумышленное высвобождение стихии». Стихии, господа. Понимаете? Не человек убил — стихия. Магия. И я подумал: а ведь верно. Виноват не маг. Виновата магия. Она — язва этого мира. Она делает обычную человеческую подлость — всесильной, обычную небрежность — смертоносной. Вы зовёте её даром. Я сорок лет зову её болезнью. И сорок лет — лечу. — Он обвёл палату кротким взглядом. — Тихое Небо — это не секта, господа. Это диагноз. И рецепт.

— Взять его, — негромко сказал король, и голос его был страшен.

— Разумеется, ваше величество, — согласился Северин, не двигаясь с места, пока стража шла к нему через зал. — Только взгляните прежде в окна.

Все обернулись к высоким окнам палаты.

На улице, в разгар ясного утра, умирал свет. Не по-вечернему — неправильно, серо, словно кто-то прикручивал фитиль у солнца. По белым фасадам ползла ржавая мгла. Далеко внизу, в городе, начинали — сначала вразнобой, потом всё слитнее — выть собаки.

— Астроном из меня скромный, — кротко сказал магистр Северин, протягивая руки навстречу страже, — но, сдаётся мне, господа, Чёрный полдень нынче несколько раньше расписания. Видите ли, расписание составлял тоже я. Берите, берите меня, ваше величество. Я своё дело сделал ещё вчера. Теперь его доделает небо.

Дальше всё было очень быстро.

Стража скрутила Северина — он не сопротивлялся, он стоял среди хаоса с лицом человека, который наконец-то сдал долгожданный экзамен. Когда его вели мимо нас, он приостановился, посмотрел на меня добрыми глазами поверх пенсне и сказал почти нежно:

— Не вините себя, дитя. Вы были великолепным противником. Просто вы лечите одного зверя, а я — целый мир, и мой пациент...

Договорить он не успел, потому что Адриан ударил его. Один раз, коротко, без замаха — как ставят точку. Магистра унесли. Никто в палате, включая короля, включая стражу, включая, по-моему, самого Господа Бога этого мира, не сделал герцогу замечания.

— Слушать меня! — Голос короля перекрыл нарастающую панику, как таран перекрывает ворота. — Совет — по регламенту осады! Теодор — щиты! Вэйланд...

— Уже, — сказал Адриан. Он уже разворачивался, уже бросал команды подбежавшему Лиаму: гвардию — к Огненной башне, кавалерию — в воздух, оцепить купол...

— Клетку! — закричала я, проталкиваясь через мечущихся советников туда, где у стены палаты, между вещественными доказательствами, стояла завешенная дерюгой клетка с «главной уликой». — Откройте клетку! Мне нужен мой дракон!

— Не положено!.. — пискнул было судебный пристав и увял под взглядом короля.

Ключей от свинцовой сети у пристава не оказалось — ключи были у старшего жреца, а старший жрец, воспользовавшись суматохой, куда-то очень удачно делся (его найдут к вечеру в винном погребе, но это отдельная история). И тогда вперёд шагнул Финн, мой честный Финн, на ходу вытягивая из-за пазухи свёрнутую тряпицу с тонкими блестящими штучками.

— Я завязал, — сказал он мне с достоинством, опускаясь на колени перед замком. — Но инструмент порядочный человек не выбрасывает.

Замок глушащей сети сдался за двадцать секунд. Я содрала с Пельменя свинцовую дрянь — он был тусклый, медный, страшно лёгкий, — и прижала к себе, и он слабо ткнулся рогатой головой мне в подбородок.

«Долго же ты», — прошелестел он в моей голове. —«Я тут чуть не умер со скуки. И немножко просто чуть не умер... Что у нас по расписанию?»

— По расписанию конец света, — сказала я. — Ты со мной?

«Обижаешь».

Мы выбежали из палаты в умирающий день.

Это было самое жуткое, что я видела в двух мирах. Полдень — и сумерки. Ржавые, больные сумерки без заката; солнце в небе съедала чернота, аккуратно, по дуге, как гигантский откушенный пряник. По дворцовым дворам метались люди и тени, где-то сыпалось стекло, ржали кони. Магические светильники вдоль галерей — вечные, негасимые — умирали гроздьями, один за другим, как гаснут окна в засыпающем доме. Со стороны зверинца нёсся многоголосый звериный вой, от которого шевелились волосы. А над всем этим, над главной башней, в темнеющем небе металось, съёживалось рыжее пятнышко маяка — и к нему, со всех сторон, из всех теней, стекалось серое.

Они летели, как пепел наоборот. Сотни. Тот выводок из Соколиной башни, четыреста шестнадцать коконов, вскрылся — и весь, целиком, шёл на прорыв к чаше.

— Не успеем по лестницам! — Адриан уже свистел, закинув голову, и с неба, из ржавой мглы, падал, распахнув крылья, Вихрь. — Василиса! Летала когда-нибудь на грифоне?

— Нет!

— Всё когда-то в первый раз! Финн — к Магде! Скажи ей...

— Сама скажу! — рявкнули сзади.

Через двор, распугивая придворных, катилась знакомая сухонькая фигура в дорожном платке — а за ней двое школьных служителей волокли тюки. Магда. Магда, приехавшая накануне с обозом трав для школы, — Финн выписал у неё припасы на год вперёд, и старуха, разумеется, не доверила груз никому и притащилась за ним сама, ворча на всю дорогу, — Магда, самое прекрасное явление этого чёрного полдня.

— Золотолистник! — крикнула я ей, пока Адриан забрасывал меня в седло позади себя. — И серебряный мох! Весь, что есть! Наверх, в Огненный зал, и жаровни, много жаровен!

— А то я не поняла! — огрызнулась Магда. — Чай, не первый год твои паразиты, девонька!

Вихрь оттолкнулся от плит — и мир ухнул вниз.

Полёт на грифоне сквозь затмение к осаждённой башне — это, доложу я вам, средство от любых сомнений в реальности происходящего. Ветер, ржавая мгла, серые лоскуты, шарахающиеся от грифоньих крыльев, каменный кулак башни всё ближе, — и руки Адриана поверх моих, и его голос сквозь ветер: «Держу».