Мы влетели в Огненный зал через верхнюю галерею — ту самую, нашу засадную.

Внизу шёл пир.

Чашу феникса облепило серое. Твари сидели на краях, на углях, друг на друге — гроздьями, шевелящимся ковром; всё новые протискивались в щели ставен, и с каждым мгновением слабый рыжий свет в центре этого копошения становился слабее. Феникс не бился. Феникс лежал, распластавшись на углях, накрытый серым, и только голова его с золотым, всё ещё золотым глазом была свободна — и глаз этот смотрел вверх, на нас, спокойно и почти виновато. Так смотрят старые собаки, когда им очень плохо и им неловко, что хозяин это видит.

А на груди его, там, где у птиц бьётся сердце, сидела она. Королева. Она вышла из кокона — тварь размером с кошку, полупрозрачная, серо-жемчужная, почти красивая, с крыльями, как два лоскута ночи, — и она не суетилась, как её выводок. Она вросла. Хоботок — я видела его, тонкий, как игла, длиной с моё предплечье — уходил под перья, в грудь птицы, и по нему, мерно пульсируя, поднималось вверх, в раздувающееся брюшко, тёплое рыжее свечение. Последнее.

Дальше я плохо помню порядок — помню картинками, как всегда в самой тяжёлой работе.

Помню, как распахнулись главные двери и в зал вкатилась Магда со своим воинством: тюки, жаровни, кадила, Тимо в подвёрнутой рясе, Мирра с охапкой пучков, Финн, Брок. Как я орала сверху: «Периметр! Дым по периметру, гнать к окнам, к чаше не подпускать!» — и Магда орала на своих, и первые горсти золотолистника легли на угли жаровен, и едкий, горький, благословенный дым пополз по полу.

Помню, как серое взвыло. Беззвучно — но взвыло, всем роем: твари шарахнулись от дымных струй, как от кипятка, смялись, потеряли строй. Помню Адриана, который строил гвардейцев с жаровнями в цепь — «шире фронт! держать интервалы! дыма не жалеть!» — так, словно всю жизнь командовал не кавалерией, а гигантской пасекой. Помню Лиама за окнами — грифоны его крыла ходили каруселью вокруг купола и крыльями, ветром, сбивали, расшвыривали серых, не давая новым протиснуться внутрь.

Помню жреца — из тех, что молились по углам, — который вцепился мне в рукав: «Это кара! Кара за гордыню, мы все погибнем!» — и как я взяла его за плечи и сказала в белое лицо: «Отставить кару. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Кадило в руки — и в цепь, святой отец. Быстро». И он пошёл. И махал кадилом так, что расчистил сектор лучше любого гвардейца.

Дым сделал своё: выводок отхлынул от чаши, забился под купол, к окнам — рой редел, таял, твари, наглотавшиеся дыма, падали и скукоживались в серую труху.

Но королева не двинулась.

Королева сидела на груди феникса, под самым его горлом, куда не достигал дым — его собственное слабое тепло отгоняло дымные струи, — и пила. Брюшко её светилось уже вполнеба... вполчаши. А рыжая искра под ней была уже не искра. Так, воспоминание об искре.

И вот тогда — сквозь грохот, дым и вой — я услышала его.

Не так, как Пельменя. Тише. Глубже. Не слова — сразу образы, они распустились у меня в голове, как круги на воде:

Дождь. Ночной московский дождь, лужа у мусорного бака, и я — я сама, увиденная снизу вверх, мокрая, злая, с бесполезным зонтом. Тепло чужих ладоней. «Стой, дурак, я тебе помочь хочу!» Серебристая прореха в воздухе. И золотые глаза чёрного котёнка — изнутри.

Я застыла.

— Это был ты, — сказала я вслух, вниз, в дым и серую смерть. — Котёнок. Это был ты. Ты меня привёл. Ты меня — позвал.

Тепло. Виноватое, старое, бесконечно усталое тепло — как кивок.

И ещё образ, последний, из самой глубины: сотни серых теней над миром, гаснущие огни — один, другой, третий, — и посреди этой тихой гибели одна-единственная фигурка с сумкой через плечо, от которой тварям нет никакого проку. Женщина, чьё лекарство — не огонь. Женщина, которую нельзя выпить.

— Ты знал, что сам не справишься, — прошептала я. — Ты искал не мага. Ты искал того, кого твари не видят. Ты триста лет грел чужих детей, а когда пришла твоя беда — потратил последнее не на себя. На дверь. Для меня.

Тепло. И — тьма по краям образа. Извиняющаяся, отступающая тьма: «прости, я больше не могу держать».

— Нет уж, — сказала я. — Держи. Это медицинское назначение.

Я повернулась к своим. Дым, цепь, Адриан с подпалённым рукавом, Магда, врукопашную добивающая кочергой недобитого гаснеца, — и Пельмень. Пельмень, который всё это время сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудное изваяние, и смотрел вниз, на чашу. Только кончик хвоста ходил ходуном.

«Женщина», — сказал он, не поворачивая головы, и голос его в моей голове был незнакомый. Взрослый. —«Снимай клеща. Только очень чисто, понимаешь? Мне нужен будет чистый очаг».

— Что ты задумал?

«То, для чего вообще существуют драконы», — сказал принц Пельмень. —«Мы не украшение мира, что бы там ни думала моя матушка. Мы — его спички».

Королеву нельзя было просто сжечь — она сидела на груди умирающего, и любой огонь, способный взять её, добил бы его. Её нельзя было отравить дымом — она вросла хоботком в самый источник, дым до неё не доставал. Её нельзя было рвануть силой — оторви клеща рывком, и хоботок останется в ране; а этот хоботок, я чувствовала, ушёл не в мышцы. Он ушёл в то, чем феникс был.

Её можно было только снять. Руками. Правильно.

— Мне нужно три минуты тишины и две пары рук, — сказала я, спускаясь с галереи и на ходу перетряхивая сумку. — Мирра — со мной. Магда — дымовую завесу вокруг чаши, кольцом, но чтобы на нас не тянуло. Адриан...

— Я рядом.

— Ты рядом, — согласилась я. — Всё остальное — рядом с тобой.

Мы поднялись на возвышение. Вблизи королева была ещё красивее и ещё гаже: под жемчужной полупрозрачной кожей ходили, переливаясь, краденые огненные токи, крылья мерно, сыто вздрагивали. От неё веяло тем самым изнаночным холодом — теперь густым, как из погреба.

Феникс лежал тихо. Только золотой глаз следил за моими руками.

— Так, маленький, — сказала я ему привычной скороговоркой, натягивая перчатки, пропитанные Магдиным отваром. — Сейчас будет неприятно, потом легче. Мирра: крыло и корпус, держим мягко, но насмерть. Дёрнется — не отпускать... Погнали.

Хоботок я нащупала пальцами сквозь перья — тугой, ледяной шнур, уходящий вглубь. Сама королева, почуяв прикосновение, недовольно заворочалась, крылья её пошли волной — и холод от неё рванул вверх по моим запястьям, сквозь перчатки, сквозь отвар: тварь пробовала пить меня.

И не смогла.

Не за что было ухватиться. Всё, что во мне было, — анатомия, сотни ночных смен, руки, помнящие тысячи швов, — всё это не горело. Это было выучено, а не наколдовано. Я почувствовала её замешательство — секундное, слепое замешательство паразита, наткнувшегося на несъедобное, — и в это самое замешательство сказала себе привычное, эльстерское, спасительное:

— Это просто очень странный арбалетный болт.

И начала выводить хоботок.

Медленно. По миллиметру. По ходу залегания, чуть проворачивая, не дёргая, как выводят глубокую занозу, как я когда-то выводила обломок болта из-под крыла грифона на площади под дождём, — только там были мышцы и кость, а здесь под моими пальцами подавалось, отпуская, что-то, чему нет названия в учебниках, тёплое, светлое, живое. Королева билась. Мирра держала. Феникс молчал — только глаз его горел, не отрываясь, и я говорила с ним, не переставая, всю дорогу, весь этот бесконечный ледяной миллиметраж: «хороший, умница, почти, ещё чуть-чуть, дыши, кому сказала, дыши...»

Хоботок вышел с тихим, тошнотворным звуком — как игла из воска.

— Короб! — рявкнула я.

Мой стальной инструментальный короб — Финн подсунул его снизу в ту же секунду, выстеленный, как я велела, толстым слоем серебряного мха, — захлопнулся над бьющейся тварью. Изнутри ударило — раз, другой, — потом мох сделал своё, и удары стихли до слабой, злой возни. Финн сел на крышку сверху. Для верности.