Зал молчал. Потом где-то в задних рядах, среди смотрителей зверинца, кто-то начал хлопать — неуверенно, по-простецки, — и через три удара сердца хлопал, гремел, топал весь тронный зал, и король смеялся на троне во весь голос, утирая глаза:

— Нет, вы поглядите на неё! Ей предлагали полкоролевства — она просит хартию! Хартию, господа!

— Полкоролевства я и сама заработаю, ваше величество, — сказала я, когда стихло. — Вот увидите. А хартиюможете выдать только вы.

— Быть по сему! — Король грохнул ладонью по подлокотнику. — Хартию — составить, читать по всем площадям! Школе — содержание из казны, вдвое против прошенного, и не спорь со мной, женщина, я король или кто! И довесок от меня лично, раз уж ты такая бессребреница: дом. Тот, с оранжереей, где твоя школа, — в вечное владение, тебе и делу твоему. Всё! Разойдись!.. То есть — церемония окончена, Багль, как там у тебя по протоколу...

Вечером того же дня, когда отгремело, я поднялась в Огненный зал. Цыпа сидел в своей чаше — он теперь делил время между чашей и моим шкафом — и явно меня ждал.

— Слушай, — сказала я, забираясь на приступку. — Про дверь. Один раз до солнцестояния, да?

«Передумала?»— Он повернул голову, и в золотом глазу не было насмешки. Только внимание.

— Нет. Но у меня там остался должник. Точнее, я — должница... В общем, это сложные отношения. — Я вздохнула. — Скажи, вот эта твоя дверь... она обязательно должна быть большая? Или можно... маленькую? Совсем небольшую. Скажем... — я показала руками, — вот такую. Размером с кота.

Феникс моргнул. Потом в моей голове раздался звук, которого я от него ещё не слышала, — Цыпа хихикал.

«Размером с кота — осилю, — сказал он. — Диктуй приметы, лекарка. Сделаем в лучшем виде».

— Значит, так. Пиши. Кот. Чёрный с белой грудкой, наглый, левое ухо рваное. Отзывается на «Борщ» — в основном презрительным взглядом. Проживает под лестницей дома семь по Весенней улице, город Москва... это большой город, я покажу тебе через ту твою штуку с образами... Особые приметы: считает, что весь мир ему должен. Характер скверный.

«Принято, — торжественно сказал феникс. — В солнцестояние доставим. И, лекарка... одобряю. Наглых надо держать вместе — так за ними проще присматривать».

А предложение мне сделали через три дня, и сделали, разумеется, не так, как планировалось.

Планировалось — я узнала все подробности позже, от Лиама, который не мог не разболтать, — следующее: столичные грифоньи конюшни, закат, начищенный до зеркала Вихрь, и речь. Настоящая, писаная речь на восьми карточках, которую его светлость сочинял четыре вечера, дважды порвал и один раз, по свидетельству денщика, репетировал перед Вихрем, на что Вихрь смотрел «с большим сочувствием».

Я пришла на закате — меня заманили запиской «Вихрь странно держит крыло» (о, классика; я шла и улыбалась во весь рот). Конюшни были подметены до неприличия. Адриан стоял возле Вихря — парадный, бледный, решительный, как перед трибуналом, — и держал в руке стопку карточек.

— Василиса, — начал он голосом главнокомандующего. — Я должен сказать тебе нечто важное, и я... подготовился. — Он взглянул в первую карточку. — «С той минуты, как ты под дождём положила руку на клюв моего грифона...»

Вихрь, скосив золотой глаз, аккуратно, ювелирно вытянул шею — и сжевал карточки. Все восемь. Прямо из герцогской руки, одним неторопливым гурманским движением, глядя при этом мне в глаза с выражением глубочайшего морального удовлетворения.

Повисла пауза. Адриан посмотрел на пустую руку. На грифона. Грифон невозмутимо дожёвывал «нечто важное». Где-то на сеновале, не выдержав, хрюкнул спрятавшийся Лиам.

— Так, — сказал герцог Вэйланд. — Ладно. — Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с обрыва, шагнул ко мне, взял мои руки в свои — ладони у него, у грозы трёх границ, были ледяные, — и сказал просто: — Выходи за меня. Это не приказ. Это самая большая просьба в моей жизни.

Вихрь одобрительно клекотнул. С сеновала донеслись сдавленные аплодисменты одного зрителя.

— Так точно, ваша светлость, — сказала я. И, поскольку он ещё две секунды стоял по стойке смирно, не веря, добавила по-человечески: — Да, Адриан. Да.

Что было дальше — вас не касается. Скажу только, что целоваться его светлость умеет не в пример лучше, чем произносить речи, и что Лиам свалился с сеновала.

Да, и про тотализатор. В казармах, как выяснилось, на дату предложения ставило сорок человек, включая двух поваров и одного капеллана. Сорвала же банк — восемнадцать золотых — Магда, поставившая заочно, письмом из Эльстера, ещё месяц назад: «На первую неделю после моего приезда в столицу, дурни. Он при мне мяться не станет — я ему сама пинка дам». Пинка, клялась она потом, не давала. Но за два дня до предложения, по свидетельству очевидцев, сказала герцогу за ужином, глядя в тарелку: «Хорошая девка. Долго думать будешь — уведут». Считать ли это инсайдерской торговлей, тотализатор спорит до сих пор.

Три недели спустя жизнь устоялась — настолько, насколько это слово вообще применимо к моей жизни.

Королевскую школу зверолечения отстроили и расширили; над входом, под высеченным девизом, повесили малую вывеску: «Приём ведут ученики. Дорого — у наставницы. Очень дорого — у наставницы срочно». Финн, произведённый в казначеи, ходил с чернильницей на поясе, как с оружием. Мирра вела птичий приём самостоятельно — виконт Ольберг прислал ей из имения инструменты дамасской стали и письмо, которое она никому не показывала, но неделю сияла. Брок принял конюшенный стационар, Тимо — то, что мы между собой звали «огненным отделением»: жар-птицы, саламандры и прочие пациенты, для осмотра которых требовались рукавицы. Из Эльстера пришло письмо от магистра Корнелиуса — три страницы ядовитейших юридических кружев, сводившихся к одному: Гильдия Целителей, «во исполнение Хартии», выражает готовность к сотрудничеству. Магда, гостившая у нас до сих пор («присмотрю, пока вы тут все не переженитесь окончательно»), прочла письмо, хмыкнула и вынесла вердикт: «Съел лимон. Целиком. С кожурой».

О нашей помолвке двор отгудел своё и смирился — тем более что король объявил о ней лично, тоном, не предполагающим дискуссий, а Цыпа с трона добавил золотого сияния. Изольда при встрече посмотрела на моё кольцо, на меня, вздохнула и сказала неожиданно мирно: «А знаете, милочка, я даже рада. Вэйланд невыносим. Мне всегда больше нравились мужчины, с которыми можно разговаривать о деньгах». Мужчина, с которым можно разговаривать о деньгах, обнаружился тут же — они с Лораном теперь появлялись всюду вдвоём, и наблюдать за этими двумя было одно удовольствие: два прирождённых стратега кружили друг вокруг друга, как дуэлянты, и оба явно наслаждались процессом. Бланш тем временем родила троих лисят; Изольда, забыв всю светскость, дневала и ночевала у гнезда и одного лисёнка — самого белого — назвала, к моему полному остолбенению, Васильком. «Не обольщайтесь, милочка. Просто красивое имя».

А в день зимнего солнцестояния, на закате, в Огненном зале собрались свои: я, Адриан, Финн, Мирра, Магда, Пельмень на моём плече и Цыпа над чашей.

— Готова? — спросил феникс.

— Готова.

Золотое пламя в чаше вытянулось, свилось кольцом — и в кольце, с тихим звоном, открылось окно. Маленькое, размером с кота, как заказывали. За окном была темнота, косой дождь, ржавые перила и знакомая до слёз лестничная клетка дома семь по Весенней улице.

— Борщ! — позвала я в окно, и голос у меня дрогнул. — Борщ, зараза, ты дома? Кис-кис-кис!

Секунд десять ничего не происходило. Потом из темноты под лестницей неторопливо, с достоинством сильно задержанного аванса, вышел кот. Чёрный, с белой грудкой, с рваным левым ухом. Он посмотрел на светящееся кольцо в воздухе. На меня в кольце. Зевнул, показав розовую пасть, — мол, где тебя носило, — и, не удостоив чудо межмирового переноса ни единым лишним взглядом, вошёл в него, как входят в собственную дверь.