— Это не моё, — сказала я. — Это подброшено. Позавчера здесь был чужой работник...

— Разумеется, подброшено, — светло согласился старший жрец. — Все так говорят. Капитан, исполняйте.

А дальше всё покатилось быстро и страшно, как телега с горы. Гвардейцы шагнули ко мне. Финн с воплем повис на ком-то из них. Мирра встала в дверях приёмной, раскинув руки, — виконтесса до мозга костей, её отодвигали вчетвером и очень вежливо.

А Пельмень...

Пельмень, спавший на своей подушке, взвился в воздух изумрудной пружиной, встал между мной и стражей — и полыхнул.

Не в людей — выше голов, в потолок, — но полыхнул по-драконьи, длинно, гулко, с рёвом, от которого вылетели два стекла, и в это короткое зелёное зарево вместился весь его драконий гнев и вся его драконья суть, и спрятать её было уже невозможно.

В наступившей звонкой тишине кто-то из гвардейцев сказал слабым голосом:

— Мамочки. Дракон.

— Тварь! — взвизгнул старший жрец, тыча пальцем. — Вот! Вот её тварь! Ручное чудовище! Хватайте!!

На Пельменя набросили сеть — специальную, глушащую, из обоза жрецов; я успела заметить, как заботливо, заранее она была приготовлена, — и когда плетёные свинцовые нити коснулись изумрудной чешуи, мой дракон закричал. Не в голове у меня — вслух, тонко, по-звериному, как кричит зверь в капкане, и от этого крика во мне что-то оборвалось.

— Не сметь! — Я рванулась к нему. — Ему больно! Это глушилка, она его выпивает, снимите, он не сопротивляется, НЕ СМЕЙТЕ!..

Меня держали трое. Хорошо держали, профессионально, без синяков — спасибо, капитан. В свинцовой сети, придавленный к полу, хрипел и бился мой дракон. По оранжерее летал пух из распоротой подушки. За окнами уже гудела, собираясь, толпа: «Дракон! У зверолекарки — дракон! Живой!»

Последним, что я увидела, когда меня выводили, был Финн — он стоял белый, со сжатыми кулаками, и смотрел на меня.

— Финн! — крикнула я через плечо. — Школа на тебе и Мирре! Приём не отменять! Стрелу барона перевязать в полдень!

Потому что — что бы ни горело — приём не отменяют. Это, если хотите, всё, что я знаю о жизни.

Дальнейшее я стану пересказывать коротко, потому что подробно — противно.

Меня поместили «под охранное содержание» в башню — не в подземелье, спасибо королю: его величество, говорят, при известии о моём аресте разнёс кулаком дубовый стол, но против единогласного Совета, доноса, вещественных улик и — главное — обезумевшего от «дракона в сердце дворца» двора не мог сделать ничего. Точнее, мог: он пришёл ко мне в башню в первый же вечер, сел на единственный табурет, долго молчал и сказал:

— Я тебе верю, девочка. Но я король. Королю верить нельзя — королю можно только знать. Дай мне что-нибудь, что можно знать.

— Дайте мне три дня и одну ночь у Соколиной башни в западном парке, ваше величество. С вами и десятком верных людей.

— Соколиная башня заперта двадцать лет.

— Вот именно, — сказала я. — Спросите у архива, у кого ключ.

Король ушёл, тяжело ступая, и по его спине я видела: услышал.

Пельменя держали этажом ниже — в клетке, обмотанной той же свинцовой сетью, под охраной жрецов. Мне выхлопотали — Адриан выхлопотал, наорав, по слухам, на весь Совет так, что тряслись гобелены, — право «ухода за животным-уликой» дважды в день. Я приходила, просовывала сквозь прутья миски, меняла воду и смотрела, как гаснет мой дракон: сеть пила его так же, как твари пили феникса, медленно, подло, по капле. Чешуя тускнела. Золотые глаза стали медными.

«Не реви», — сказал он мне на второй день еле слышно. —«Ты не ревёшь, когда лечишь. Значит, и сейчас не смей. Значит, лечи».

— Ты мой пациент, понял? — Я просунула руку сквозь прутья и положила ладонь на тусклый изумруд. — А пациентам умирать запрещено. Расписанием. Вон, на стенке висит.

«На стенке висит молитва об изгнании скверны».

— Значит, у жрецов такое расписание. Держись, принц. Три дня.

Адриан приходил каждый вечер — его пускали: попробовали бы не пустить. Он садился по ту сторону решётки, докладывал коротко, по-военному: Лиам с верными людьми скрытно стережёт Соколиную башню («туда никто не входил — он затаился, но твари летают каждую ночь, гнездо живо»); Лоран землю роет по своим каналам, обещал бумаги со дня на день; Теодор изучил подброшенные коконы и готов присягнуть, что им месяц от роду, а меня во дворце — сорок дней, и это уже что-то; Финн и Мирра держат школу, очередь с козами не уменьшилась ни на одного козла, горожане в мою виновность не верят и шумят.

— А двор?

— Двор верит в то, во что удобно, — сказал Адриан. — Суд назначен. Совет постановил... — он на мгновение сжал челюсти, — рассмотреть дело безотлагательно, «дабы очистить дворец от скверны до священного затмения». Заседание — утром Чёрного полудня.

Я сидела на койке и слушала, как в ушах у меня медленно, ледяно щёлкает мозаика.

Донос — за пять дней до затмения. Арест, дракон, скандал, весь дворец стоит на ушах, все верные люди — кто стережёт башню, кто роет бумаги, кто держит оборону в Совете. Суд — утром затмения. Все — король, стража, маги, жрецы, двор до последнего пажа — утром Чёрного полудня будут сидеть в судебной палате и смотреть на меня.

Спиной к Огненному залу.

— Адриан, — сказала я медленно. — Он не собирается меня осудить. Посмотри на расписание. Я — не обвиняемая. Я — представление. Он собрал весь дворец в одну залу на утро затмения и дал им смотреть увлекательный процесс. Суд — это не удар. Суд — это ширма. Пока вы все будете спасать меня... — у меня пересохло в горле, — его твари будут в четырёхстах шагах, в пустом зале, убивать моего пациента. При зрителях, но без свидетелей.

Адриан молчал долго. Потом сказал — тихо и страшно:

— Значит, дадим ему представление. Ты выиграешь суд, Василиса. Быстро. Потому что в полдень занавес — и нам всем нужно быть совсем в другом зале.

Судили меня в Палате Королевского совета — с колоннами, с ярусами скамей, с гербами до потолка. Народу набилось — как когда-то в эльстерскую ратушу, только вместо тётки Бруны в первом ряду сидели герцогини, а на возвышении — сам король, мрачнее тучи, и пятеро советников.

Обвинял, разумеется, не Северин — что вы, магистр Северин был слишком скромен для трибуны. Обвинял старший жрец при поддержке казённого законника; Северин сидел сбоку, в рядах «учёных экспертов», сложив на коленях сухие ручки, и смотрел на меня с состраданием. Искренним, я почти уверена. Он вообще, я думаю, искренне меня жалел — как жалеют славную собаку, которую приходится усыпить, потому что она не вписалась в планы.

Обвинение было выстроено на совесть: явилась ниоткуда — ровно к беде. Тварей никто не видел, кроме неё. Коконы — вот они, в её леднике. Дракон — вот он, скрывала чудовище в сердце дворца. И финальный аккорд, от которого ахнули ярусы: «а когда честные слуги Пламени отыскали в архивах древний обряд спасения — обвиняемая, по свидетельству жрецов, тянула и препятствовала!»

Я поднялась, когда мне дали слово, и в который раз в этой жизни подумала, что все суды одинаковы, что в Москве, что в Эльстере, что здесь: выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто лучше подготовил документы.

У меня документы были подготовлены.

— Высокий Совет. Меня обвиняют в том, что беда пришла со мной. Проверим по бумагам — здесь любят бумаги, я тоже. — Финн и Мирра внесли и разложили на столе перед советниками стопки журналов. — Вот городские хроники маяка: смотрители Вечного Огня триста лет отмечают его силу. Извольте: тускнеть маяк начал одиннадцать месяцев назад. Я въехала в ворота Драгенхольда сорок четыре дня назад — вот подорожная с датой. Либо я гашу вашего феникса из Эльстера силой мысли, либо обвинение путается в числах. Далее: коконы из моего ледника. Архимаг Теодор!

Теодор поднялся — пышный, важный, злой.

— Подтверждаю под присягой: исследованным коконам не более месяца от роду. Заложены они, судя по стадии, существом взрослым и давно кормленым. Госпожа зверолекарь не могла ни привезти их, ни вывести за срок своего пребывания. Тот, кто их вырастил, живёт при дворце давно. Годы.