— Пришли позлорадствовать, дитя моё? — Он выглядел выспавшимся и почти умиротворённым. — Не похоже на вас.

— Пришла сказать одну вещь, магистр. Как лекарь лекарю, раз уж вы себя так называете. Нельзя вылечить пациента, убив в нём живое. Это не лечение. У этого есть другое название, и вы его знаете.

Он посмотрел на меня поверх пенсне — долго, внимательно, — и впервые за всё время в добрых глазах мелькнуло что-то похожее на трещину.

— Жена бы с вами согласилась, — сказал он наконец тихо. И, уже из кареты, обернулся: — Знаете, а ведь вы напрасно думаете, что вырвали сорняк. Я не корень, дитя моё. Я — ветвь. Тихое Небо — это небо. Оно везде, — он улыбнулся своей мягкой улыбкой, — куда ни посмотри.

Карета укатила. Настроение она мне, признаться, подпортила — но ненадолго, потому что дома меня ждал скандал: их сиятельство феникс и его высочество дракон делили мою оранжерею.

Эти двое возненавидели... нет, неправильно. Эти двое полюбили друг друга той особой любовью, какой любят друг друга два единственных в мире бессмертных подростка. Возрождённый феникс — юный, ослепительный и невыносимый — на второй же день перебрался из Огненного зала ко мне («Там скучно, там жрецы, а тут наливают бульон и происходит жизнь»), занял верх шкафа с перевязочным материалом и потребовал, чтобы к нему обращались полным титулом: Люминар, Третье Пламя Династии, Свет Короны и Утешение Правящего Дома.

— Длинно, — сказала я. — Король триста лет зовёт тебя Цыпой. Я, пожалуй, тоже.

«ЧТО?! Я — Третье Пламя!..»

«Цыпа», — с наслаждением подтвердил Пельмень со своей подушки. —«Цыпа-цыпа-цыпа».

«Молчать, ящерица-переросток! Тебя назвали в честь ЕДЫ!»

«Меня назвали в честь ЛЮБИМОЙ еды. Чувствуешь разницу, курица? Хотя откуда. У куриц вместо чувств — яйца всмятку».

«Я тебя высижу, недоразумение чешуйчатое!»

— ТИХО! — рявкнула я, и оба заткнулись. — В этом заведении режим. Кто нарушает режим — у того диета. Обоих касается.

Угроза диетой действовала на бессмертных безотказно. За неделю мы выработали устав: шкаф — фениксу, подушка — дракону, подоконник — нейтральные воды, бульон — по расписанию, взаимные оскорбления — не громче мысленного шёпота и не при пациентах. Пациенты, к слову, от такого соседства пришли в состояние перманентного восторга: очередь к «зверолекарю, у которой живут дракон и феникс» растянулась на месяц вперёд, и Финн уже прикидывал, не брать ли отдельную плату «за посмотреть».

А ещё Цыпа рассказал мне всё. Вечером, вдвоём, когда Пельмень усвистал на кухню инспектировать ужин, феникс слетел со шкафа, сел рядом на стол — тёплый, как печка, — и заговорил тихо, без обычного пафоса.

«Я почувствовал их за год до того, как начал гаснуть. Тихие укусы по ночам — сначала думал, старею... А когда понял — понял и другое: мне не отбиться. Их нельзя сжечь — они пьют сам замах. Нельзя показать — они приходят, когда все спят. И я стал искать — не воина, не мага. Того, кого они не увидят. Я смотрел сквозь грань — у нас, у огненных, это есть, последний дар... Я долго смотрел, лекарка. В вашем мире много умелых. Но мне нужен был умелый, который пойдёт. Не за наградой — награду я тогда пообещать не мог. Просто — пойдёт. И однажды я увидел женщину, которая после двух смен, под ливнем, в новых туфлях полезла под мусорный бак за драным котёнком».— Он повернул ко мне золотой глаз. —«Тот, кто идёт в грозу за котёнком, пойдёт и за миром. Это, если хочешь, весь мой расчёт. На дверь между мирами ушло почти всё, что во мне оставалось, — потому я и рухнул так быстро... Прости, что не спросил тебя. Умирающие невежливы».

— Ты извиняешься? — Я почесала его под клювом, и трёхсотлетнее Пламя Династии зажмурилось, как кот. — За то, что подарил мне... — я обвела рукой оранжерею, шкаф, подушку, окно, за которым Мирра гоняла по двору выздоравливающую Стрелу, а Адриан, приехавший с учений, спорил о чём-то с Финном, размахивая свёртком (в свёртке, я знала, был окорок — герцог теперь въезжал во двор не иначе как с данью для дракона), — за всё вот это? Знаешь, Цыпа... давай будем считать, что мы в расчёте.

«Не совсем», — сказал феникс. —«За тобой ещё желание. Королевское. Завтра, между прочим. Ты уже решила?»

Я не ответила. Я смотрела в окно, на двор, и внутри у меня было тихо-тихо — как в операционной за секунду до первого разреза.

Церемонию назначили в тронном зале, при полном дворе — король настоял: «Пусть все слышат. Королевское слово даётся громко». Трон, гербы, тысяча свечей; Цыпа в золотом великолепии на спинке трона, Пельмень у меня на плече («по протоколу дракону положено на плече, я узнавал»), и весь двор — от Изольды в фиалковом шёлке до смотрителей зверинца, которых я потребовала пустить, — в затаившем дыхание полукруге.

— Зверолекарь Василиса, — сказал король, и голос его наполнил зал до потолка. — Ты спасла Пламя Династии, а с ним — королевство. Моё слово было дано при свидетелях: любое желание. Корона слушает. Проси.

И стало очень тихо.

Я знала, о чём думает зал. О сундуках золота. О титуле. О землях. Я видела, как побелели пальцы Адриана на эфесе — он стоял в первом ряду, прямой, как клинок, и смотрел на меня, и вот он-то думал не о золоте. Мы говорили об этом накануне — точнее, молчали об этом весь вечер, пока он не выдержал первым.

«Феникс может открыть дверь домой, — сказал он тогда глухо, глядя в стену. — Я спрашивал у него. Один раз, до солнцестояния — потом грань окрепнет на годы. Василиса. Я хочу, чтобы ты знала: я не стану держать. Не буду давить, не буду смотреть вот так... как сейчас смотрю, прости... Если твой дом там — проси дверь. А если... — он сглотнул, — если останешься, то я всю жизнь, сколько её будет, стану учиться говорить тебе то, что чувствую. Без крыльев. Без приказов. Как получится. Получается у меня, сама знаешь, скверно, но я обучаемый, мне все так говорят...»

Я тогда не дала ему договорить. А сейчас, в тронном зале, я смотрела на него и проговаривала про себя — последний раз, для порядка, как проговаривают перед операцией анамнез, — всё, что осталось за той дверью. Москва. Съёмная однушка. Ипотека, до которой я так и не доросла. Клиника, где меня, наверное, уже уволили за прогулы. Денис — тьфу. Мама... мама умерла три года назад, и это единственное, что там по-настоящему болело. И кот Борщ под лестницей, который считал, что я ему должна.

А здесь у меня была школа с козами и герцогинями. Дракон-подросток и феникс-скандалист. Магда, Финн, Мирра, Лоран, ворчливый король и грифон, который кладёт голову мне на колени. Дело, которое до меня в этом мире не делал никто. И мужчина, который полез за меня под кинжал и на Совет, и который умеет сказать «я боюсь тебя потерять» только словами «это не обсуждается».

Дом — это не точка на карте, вот что я вам скажу. Дом — это где твои любимые.

— Ваше величество, — сказала я, и голос мой разнёсся по залу неожиданно ровно. — У меня одно желание, и оно... боюсь, оно вас разочарует. Мне не нужно золота — я, простите, и так неплохо зарабатываю, спросите у казначейства, я плачу налоги. Мне не нужен титул — «королевский зверолекарь» мне нравится больше герцогини, он честнее заработан. Я прошу другого. — Я развернула заготовленный свиток; Финн писал его под мою диктовку три вечера, высунув язык. — Я прошу Хартию зверолекарского дела. Королевский закон, по которому лечение зверей объявляется в этом королевстве искусством и ремеслом — вольным, почётным и подсудным только Короне. Чтобы школа моя стала Королевской школой навечно, с казённым содержанием, и чтобы двери её были открыты всякому, у кого есть руки и голова, — дворянину, простолюдину, мужчине, женщине, без различия. Чтобы ни одна гильдия, ни один храм, ни один магистрат отныне не смел запретить зверолекарю лечить, а больному зверю — быть вылеченным. И чтобы в каждом городе королевства, — я перевела дух, — рано или поздно, был свой зверолекарь. Вот моё желание, ваше величество. Всё.