— Обижаете. Тихо — моё второе имя. Первое — Очень.
На том и порешили. А вечером мне принесли приглашение с золотым обрезом, от которого у Финна отвисла челюсть: большой королевский бал в честь «укрепления надежды» — двор изо всех сил делал вид, что всё идёт на лад, и королю нужна была я, живой символ этой надежды, «непременно и без отговорок».
— Я не пойду, — сказала я Пельменю. — У меня из парадного — платье, в котором я принимаю козлов. Буквально.
Проблема решилась с двух сторон сразу и с четвёртой неожиданной. Сначала прибыла коробка от Изольды с запиской «милочке, дабы не смущалась средь достойных людей» — внутри лежало платье горчичного цвета с рюшами, фасона «поминки в провинции», расчётливо на два размера больше. Пельмень предложил его торжественно сжечь, Финн — продать, я — отправить обратно с припиской «носите на здоровье». Пока мы спорили, явился Лоран с двумя швеями и рулоном шёлка цвета тёмного изумруда: «Простите за дерзость, но я торговец тканями в том числе, а слухи о доброте графини де Врен бегут впереди неё». А потом из-за швейного стола внезапно раздался голос Мирры — моей новенькой ученицы, тихой девочки с загрубевшими не по-крестьянски аккуратными руками, про которую я всё собиралась выяснить, откуда у «дочки шорника» такая осанка:
— Позвольте мне. Я умею кроить по фигуре. Нас... нас учили.
К полуночи платье было готово. Изумрудный шёлк, строгий крой, ни единой рюши. Мирра орудовала булавками, как я скальпелем, и по тому, как она машинально скомандовала швеям «подколите шлейф, любезные», я окончательно поняла, что никакая она не дочка шорника. Ладно. Захочет — расскажет.
Бал был... балом. Тысяча свечей, оркестр, зеркала, и я в изумрудном шёлке под руку с герцогом Вэйландом — можете себе представить, какой поднялся шёпот. Мэтр Багль, объявляя нас, споткнулся на моём титуле, выдал «зверолекарь... э-э... Василиса... просто Василиса», и король рявкнул со своего возвышения на весь зал: «КОРОЛЕВСКИЙ зверолекарь, Багль! Учи протокол!» — чем одним махом решил проблему моего статуса навсегда.
Адриан танцевал так, как я и предполагала: технически безупречно и с лицом человека, форсирующего реку под обстрелом. На третьей фигуре я не выдержала:
— Адриан. Это вальс, а не штурм. Расслабь плечи. Смотри на меня, а не поверх голов.
— Я контролирую периметр.
— Периметр контролируют твои гвардейцы у всех шести дверей, я их видела. А ты танцуешь. Со мной. Попробуй получить удовольствие, это не больно.
Он посмотрел на меня. Сфокусировался. И на четвёртой фигуре я вдруг почувствовала разницу: рука на моей талии перестала быть строевым упражнением. Мы провальсировали мимо обмершей Изольды, мимо ухмыляющегося Лорана, мимо Лиама, который что-то строчил в записную книжечку (тотализатор, я знала, у них там был тотализатор, и после этого танца, судя по лицу Лиама, ставки поменялись), — и на последнем круге Адриан наклонился к моему уху и сказал совершенно серьёзно:
— Докладываю. Удовольствие получено. Прошу занести в протокол.
Я расхохоталась на весь бальный зал, шокировав трёх графинь и одного епископа.
А потом мы вышли на балкон — подышать, и был вечерний сад внизу, и его рука рядом с моей на балюстраде, мизинец к мизинцу, и он повернулся, и я повернулась, и расстояние между нами стало стремительно сокращаться, и...
— А-а, вот ты где, Вэйланд! — прогремело сзади.
...и на балкон вывалился багровый, сильно нетрезвый господин с бокалом. Барон Гульд, как мне потом сказали. Обладатель лучшей псарни юга и худших манер севера.
— Прячешься! — обрадовался барон. — А это, стало быть, и есть твоя знаменитая коновалка? — Он навёл на меня бокал, расплёскивая. — Слышь, милая, глянь-ка мою Стрелу, а? Лучшая гончая королевства, восемь побед! А теперь хромает, псарь говорит — всё, спета песенка. Может, заговоришь ей ногу, ты ж у нас, хе-хе, ведьма из простых...
— Барон, — голос Адриана упал до температуры, при которой замерзает ртуть. — Извинитесь. Сейчас.
— А чего я такого... Я ж любя! Коновалка и коновалка, чего...
Рука Адриана легла на эфес. На балконе резко стало тесно, тихо и предгрозово. За стеклянными дверями уже собирались зрители — двор обожает дуэли, особенно чужие.
И тут я сделала шаг вперёд.
— Стрела, говорите, — сказала я громко и профессионально скучно. — Восемь побед. Хромает. На правую переднюю, полагаю?
Барон моргнул.
— Э... да. А ты почём...
— Потому что она у вас сейчас внизу, в гостевой псарне, я проходила мимо перед балом и видела. Сука палевая, поджарая, держит правую переднюю на весу, на рыси заметно бережёт. И знаете, что я вам скажу, барон? Песенка её не спета. У неё не нога. У неё лапа. Наминка и трещина когтя, запущенные, — потому что ваш псарь, судя по тому, как она у него шарахается от поднятой руки, лечит её вожжами. Уберёте псаря, дадите мне лапу на две недели — Стрела возьмёт вам девятую победу. Оставите как есть — через месяц она захромает на всю жизнь, и виноваты будете вы, а не ведьмы. Всё это, — я мило улыбнулась, — я говорю вам бесплатно, любя. А теперь извинитесь перед его светлостью за «коновалку», потому что его светлость сейчас сделает из вас вырезку, а у меня, честное слово, нет настроения вас зашивать.
Секунды три на балконе было очень тихо. Потом за стеклянными дверями кто-то отчётливо хрюкнул от смеха, и плотину прорвало: хохотал, кажется, весь бальный зал, а громче всех — король, которому уже пересказывали.
Барон Гульд, побагровев до сливового, пробормотал извинения и ретировался. Наутро, забегая вперёд, он прислал мне Стрелу с нижайшей просьбой и задатком в три золотых — и через две недели гончая была здорова, а барон стал самым громким моим поклонником в среде охотничьего дворянства, что бы это ни значило.
Адриан смотрел на меня со странным выражением.
— Я собирался вызвать его, — сказал он.
— Я знаю. Спасибо. Но, Адриан, если ты будешь вызывать на дуэль каждого, кто назовёт меня коновалкой, тебе придётся вырезать половину геральдической книги. Я — новое явление. Новому явлению положено сначала хамить, потом привыкать, потом хвастаться знакомством. Барон уже перешёл ко второй стадии, я ускорила.
— Ты сражаешься словами лучше, чем я сталью, — признал он. И добавил, тише: — Но если кто-то перейдёт от слов к большему — он мой. Это не обсуждается.
— Так точно, ваша светлость.
...Момент на балконе, увы, был безнадёжно упущен: в зале начался фейерверк политесов, меня растаскивали на десять сторон. В какой-то момент, спасаясь от маркизы с вопросом о несварении у её ручной выхухоли, я нырнула в боковую галерею — полутёмную, прохладную, уставленную старыми доспехами.
И услышала голоса.
Говорили за поворотом, тихо, — и я бы прошла мимо, если бы не узнала первый голос. Мягкий, добрый, с извиняющимися интонациями. Магистр Северин.
— ...терпение, друг мой, терпение. Осталось недолго.
Второй голос — глухой, из-под капюшона, я осторожно выглянула из-за доспеха и увидела только серый силуэт:
— Она копает. Зверинец, журналы. Она нашла крыло.
— Она умна, — согласился Северин, и в его голосе была искренняя, тёплая печаль. — Умна, добра и совершенно не на своём месте, бедное дитя. Тем важнее не суетиться. Кормить чаще. Удвойте. Птица должна дойти до нижнего предела к сроку.
— К какому сроку?
— К Чёрному полудню, друг мой. Всё должно завершиться в Чёрный полдень. Такой случай выпадает раз в столетие, и это, если угодно, знак: само небо за нас. Тихое, тёмное небо.
Шаги. Я вжалась за доспех, сердце грохотало, кажется, на весь дворец. Мимо проплыла серая тень капюшона — и, чуть погодя, в другую сторону, сутулая фигура в сером сюртуке. У поворота Северин приостановился, снял пенсне, протёр — обычным, стареньким, домашним жестом — и исчез в бальном сиянии.
Я стояла за доспехом и дышала. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Вдох. Выдох.
Чёрный полдень. Где-то я это уже слышала — сегодня, недавно... Точно: Теодор. Архимаг за ужином хвастался, что грядёт великое солнечное затмение, «Чёрный полдень, какого не видели сто лет», и что он рассчитал его до секунды и напишет об этом трактат.
