Конечно, у меня есть подозрения, что я хотя бы не лежала бревном, раз Антон ходит довольный. Но подозрения – это одно, а чёткие воспоминания – совсем другое.
Я попыталась выудить у него подробности, но он лишь загадочно улыбнулся:
— Отдыхай. Вечером повторим.
Повторим... Да я же ни черта не помню! Для меня это реально будет как впервые.
Неведомый напиток, приготовленный Антоном, моментально снял похмелье. Я не показывала носа не поэтому. Мой день прошёл в каком-то пограничном состоянии: с одной стороны, корчить из себя недотрогу поздно, а с другой – переживаю адски!
Я намываюсь в два раза дольше обычного, однако увереннее себя не чувствую. От волнения целый день кусок в горло не лезет.
В спальне долго, невидяще смотрю в открытый шкаф и остаюсь в длинном бархатном халате. Бельё-то он моё забраковал.
— Можно?
— Не заперто. — Поворачиваюсь к двери и глубоко вдыхаю, как перед прыжком с вышки.
Интересно, с каких пор Русанов начал стучаться?
Судя по тому, что я имею честь наблюдать, он не собирается вести себя как дикий варвар. Что уже немало для человека, застрявшего здесь не из самых благородных побуждений.
Ему нужна вторая половина дома, а то, что мимоходом сорвал мой бутон, сама виновата. Но повторить нам всё-таки придётся. Лишил невинности — пусть учит! А то пока я и не девочка, и не женщина, не пойми кто.
— Ты вовремя, Русанов. — Суетливо начинаю мельтешить по комнате, от неловкости не зная, чем занять руки. — Я сменила постельное бельё и выбрала специальный плейлист.
Он с нажимом проводит рукой по лицу, словно надумал выбежать, не открывая двери.
— Специальный – это какой? — уточняет вкрадчиво.
— Для романтической атмосферы. — Гордо киваю в сторону колонок, откуда негромко звучит хит Фрэнка Синатры.
Русанов заторможенно переводит взгляд с колонок на меня.
— Ты серьёзно?
— А что не так? — немного теряюсь.
— Кроме того, что под это старьё, возможно, были зачаты ещё наши родители?
— Я могу включить шум леса.
Вот чего он опять морщится? Всё ему не так!
— Ну, допустим. А свечи зачем?
— Как зачем? — Взмахиваю руками. — Романтика, интимная обстановка, тени на стенах красиво дрожат…
Или его смутило, что они церковные? Так у нас ароматических не продают, это непрактично.
— Ну да, как я не догадался, — бормочет Антон, изучая комнату. — И почему у тебя пахнет базиликом?
— На чердаке нашла пару засушенных пучков. Грызунов отпугивает! — докладываю бодро.
— У нас есть мыши?
— Я видела дыру в задней стенке шкафа. А ты что, боишься?
— Я? Мышей? — фыркает он, но всё же переступает с ноги на ногу, как будто уже ощущает, как кто-то усатый и наглый подобрался к пяткам.
— Пф! Не переживай, ещё привыкнешь, — успокаиваю его добродушно.
Русанов окидывает ещё одним нечитаемым взглядом спальню: идеально заправленную кровать со свежевыглаженным белоснежным бельём, пучки базилика у изголовья, свечи…
Не зря я вынесла себе весь мозг, пока придумала, куда определить без малого полторы сотни. Он явно впечатлён.
— Люба, — произносит он медленно. — Ты спальню готовила или алтарь для жертвоприношения?
— Очень смешно, — фыркаю обиженно. — Я просто хотела, чтоб всё было… правильно.
Антон шумно вздыхает и обходит комнату, задувая свечи.
— Ну и зачем?!
— Хочешь спалить и эту спальню? — усмехается он мягко. — Пошли ко мне. Я, вообще-то, тоже подготовился.
Ого, надо же.
Я, кажется, готова ко всему, кроме ноутбука на кровати и запаха попкорна.
Антон, не раздеваясь, устраивается на подушках и похлопывает по пледу рядом с собой.
— Располагайся.
— А мы что… фильм смотреть будем? — недоверчиво кошусь на монитор, боясь увидеть неловкое про немецких сантехников.
Я не хочу весь вечер смотреть на гениталии. Если начистоту, я ничего уже не хочу. Такой тяжёлый день, накрыться с головой и плакать.
— Триллер, — отвечает Антон, устраивая на коленях миску с попкорном. — Эротический.
Час от часу не легче, но делать уже нечего – я скованно опускаюсь на кровать, придерживая халат, чтоб нигде ничего не разъехалось.
Играет чувственный мотив. Красивая брюнетка спит в супружеской кровати, что примечательно одна. Глубокий грудной голос за кадром рассказывает о чём её грёзы, если кому вдруг неясно:
Время словно застывает среди густых теней, облетает не секундами, а бесконечно яркими искрами наслаждения. Нежный укус в плечо, как знак обладания мной, и следом толчок до упора внутрь, вышибающий душу.
Мы шумно дышим, влажные от выступившей на коже испарины. Сильные пальцы остервенело сжимают мои бёдра. Синяки после таких игр неминуемы, но их не будет.
Он никогда не оставляет следов.
Кстати, про синяки. А если быть точной, то про причину их появления.
— Мы предохранялись? — Поворачиваюсь к Антону, встревоженно прерывая молчание.
— Более чем, — ухмыляется этот растлитель пьяных женщин, ненавязчиво подтягивая меня ближе. — Не отвлекайся, смотри как он её… эх!
Лучше бы он её бензопилой «эх»! Было бы хоть не так неловко.
Ответить бы Антону что-то остроумное, но я вдруг остро улавливаю изменившийся ритм его дыхания, то, как неуловимо сдвигаются его пальцы к ключице и ошалевший стук собственного сердца.
От внезапной потребности ощутить на себе его сильные руки, кожу опаляет жаром.
А фильм ведь только начался.
... наше тяжёлое дыхание смешивается с невнятной пустотой. Он в последний раз прикасается к моему плечу – уже не губами, а дуновением холодного воздуха.
Он просто сон, развивающийся по одному и тому же сценарию.
– Просыпайся... – шепчет он звонкой песней жаворонка.
Мою безупречную семейную жизнь из ночи в ночь отравляют похожие сны. И нет от них спасения ни в усталости, ни в снотворных, ни в заботливых объятиях реального мужчины, которого я поклялась любить под куполом божьего храма.
Трындец у неё сны, конечно.
Невольно облизываю пересохшие губы, сгорая от желания слегка повернуть голову и…
Да ну к чёрту!
Чтобы отвлечься, сосредоточенно вникаю в сюжет.
Главный герой – художник, у которого руки вечно перепачканы красками, а мысли – чем-то похуже. Он талантлив, харизматичен, опасен, и только одна женщина догадывается, что жуткие полотна – это не просто искусство, а зашифрованные признания в преступлении.
Эта женщина – жена его старшего брата. Она хочет вывести художника на чистую воду, но чем больше времени они проводят вместе, тем сильнее соблазн поддаться его порочной натуре.
В одной сцене художник стоит за её спиной, длинные, артистичные пальцы едва касаются женского плеча, а у меня по коже бегут мурашки размером с лабрадора.
— Интересно, он ей сейчас шею свернёт или попозже? — задумчиво спрашивает Антон. В густом полумраке его голос мурлычет тягуче и вкрадчиво.
— Он не убийца, — мой ответ, кстати, тоже звучит непростительно хрипло.
Русанов с усмешкой склоняется к моему уху.
— Да ну? И как ты это поняла?
— Интуиция.
На экране художник тоже наклоняется ближе, чувственные губы размыкаются, будто он собирается шепнуть своей гостье что-то непристойное. Или ужасное.
Она не двигается — только дыхание сбивается, а пальцы на подлокотнике кресла судорожно сжимаются.
— Он ей шею свернёт, — уверенный шёпот Антона оседает теплом внизу живота.
— Нет, — качаю головой. — Он не убийца.
— Угу, он маньяк.
Я не успеваю придумать достойный ответ — на экране художник вдруг обхватывает запястье женщины, притягивает к себе… но вовсе не затем, чтоб задушить.
Он целует её ладонь.
Долго, слегка прикрыв глаза, словно смакует редкое вино.
Пальцы Антона, до сих пор массировавшие мою голову, сжимаются, слегка натягивая волосы. Едва заметное движение, практически неуловимое, но под кожей словно пробегает ток.
