— И что, это работает? — Саркастически дёргаю бровями.

— В большинстве случаев. Правда, иногда люди просто вздыхают с облегчением. Но это уже детали.

— Спасибо, утешили.

Антон смеётся, и мы какое-то время молчим, глядя на затухающие краски заката.

— А вам с этого какая выгода? — спрашиваю настороженно и… ощущаю, как горячие пальцы бесстыже скользят вверх по щиколотке. — Русанов, что вы себе позволяете?!

Нахал...

— У меня… пожар!

— Так остыньте! — Выливаю остывший чай ему на голову.

— Идиотка. В доме пожар! — Подрывается он со ступенек.

— Ой. — Бросаюсь за ним, осознав, что наделала. — Я включила камин и занавеска, наверное...

— Куда? — Он разворачивает меня в обратную сторону. — Живо на улицу!

— В спальне телефон! — Рвусь назад. — Нужно вызвать пожарных!

— Люба! — рычит на меня строго. — Пока они сюда доедут, от дома головешек не останется! Давай на выход. И без самодеятельности. Я не шучу.

Чёрт-те что, и сверху бантик

Антон

Люба возражает, но я уже не слушаю — взлетаю по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Оранжевое в окне мне не привиделось. В спальне весь потолок в дыму. Огонь уже успел сожрать шторы, понадкусывал обои и теперь облизывает полки с книгами. Жара стоит, как летом в Каракумах!

Видимость хреновая, дышать тяжело. Искры трещат, выстреливают в стороны, будто разъярённые осы. Я рефлекторно отшатываюсь.

Проклятье.

Срываю покрывало с кровати. Пламя от ударов дёргается в стороны, шипит, в агонии глотая кислород.

В углу огонь уже добрался до стены, и теперь нагло лезет вверх, потянувшись к деревянным балкам потолка. Я сбиваю его ошмётками тлеющей занавески. Вот же живучая тварь!

Отдельные языки пламени подкрадываются к ковру. Их затаптываю. Те, что ползут на шкаф, догоняю водой из вазы и хлестаю нарциссами. Комплексные меры помогают быстро справиться с задачей. Пожар потушен. Спасибо школе дорогой за этот навык. Меня там ещё долго будут помнить.

Теперь надо распахнуть окно, пока дым не разошёлся по всем комнатам.

На подоконнике металлический подсвечник, его приходится сдвинуть, чтобы добраться до ручки. Но до чего же, зараза, горячий!

Шипя, дую на обожжённые ладони.

Люба влетает в спальню, её глаза расширены, дыхание сбито.

— Какой кошмар... — выдыхает, осматривая чёрные стены. — Какой ужас! — добавляет, увидев мои руки.

— Я кому сказал, остаться снаружи? — бросаю на неё уничтожающий взгляд.

А если б я не справился? Вместе бы тут легли?!

Она чем, вообще, думает?

Егоза непослушная! Теперь жмётся виновато к дверному косяку.

— Так и знала, что вам нужна помощь, — упрямо поджимает губы. — Можете на меня покричать, я понимаю, что вам больно. Только давайте спустимся на кухню, там аптечка. Я вас обработаю.

— Себя обработайте. — Отворачиваюсь, чтоб всё-таки открыть окно. Ладонь горит, но нервы подгорают больше. — Откуда ссадина на лбу?

— Очки разбила, а свет включать было некогда. Немного не вписалась в поворот.

Ну что творит, балда!

— Да вас с соседом теперь не отличить, — хриплю с сарказмом. — Тот тоже не вписался и слепой как крот.

Она молчит.

Вот и прекрасно. Просто шикарно.

С очень недовольным лицом я подставляю ей свой локоть.

— Держитесь давайте, — рявкаю, не дождавшись реакции. — Навернётесь с лестницы, кто меня лечить будет?

Люба медлит, но всё-таки цепляется за мой рукав.

— Спасибо. И извините за моё сегодняшнее поведение. Вы лучше, чем пытаетесь казаться.

— Вы бы поаккуратней с такими заявлениями, — ворчу, едва не рухнув с первой же ступеньки.

О да, она из тех, кто ищет в людях хорошее. А если не находит, то сама придумывает. По крайней мере, в моём случае точно. И думаю я, пока мы спускаемся, не о возвышенном, а о том, какие по итогам вечера могу извлечь бонусы. Но эта идиотина теперь смотрит на меня иначе, жмётся доверчиво. Чем одновременно заводит и невыносимо бесит.

— Мне стыдно, что я подумала о вас плохо, когда вы отмахнулись от пожарных.

— А до этого не думали? — Скептично дёргаю бровями. — Удивлён.

— Вы собирались снести дом. Логично предположить, что в ваших интересах, чтоб он сгорел дотла, — оправдывается Люба. — Считайте, и делить станет нечего, и сэкономите, выкупив только землю.

Логично. Только я об этом почему-то вообще не думал.

Такой удобный шанс! Сам пришёл мне в руки!

И почему, интересно, я его проебал?

Объяснений собственной дурости у меня нет. Желания давать ей повод думать, что я дрогнул, тоже.

— Вадимовна, я растерялся, чёрт возьми. Не каждый день в меня тыкают граблями,— упрямо кривлю губы. — Можете, хоть не сыпать соль на раны?

— Вы рисковали собой ради коттеджа, — непреклонна она. — Ваша бабушка всегда говорила, что здесь живёт любовь. Дом — это не просто стены и крыша. Это ведь место силы, место, где тебе всегда рады.

— А ещё она говорила, что я сын расчётливой шлюхи.

— Наверно, она перед смертью раскаивалась.

Я молчу.

В детстве я носился по этим комнатам, пока из-за бесконечных стычек бабушки с моей матерью не разучился любить их.

— Больше похоже на то, что решила оставить мне геморрой. — тихо говорю, неосознанно хмурясь.

Люба качает головой.

— Ошибаетесь. Дом принял вас обратно, и вы за него сражались.

Она включает свет на кухне, открывает кран, суёт мои руки под холодную воду.

А я смотрю на неё — и впервые за долгое время не знаю, что ответить.

Мама действительно удачно вышла замуж. Выбилась в люди с «прицепом», с самых низов. И бабушка как-то в гневе сказала, что я весь в неё — хитрожопый. Даже если так, кому и что доказывать? Чем одарён, тем пользуюсь.

Пока я туплю, Люба деловито роется в шкафчике, достаёт аптечку и жестом велит мне сесть.

— Давайте свои руки.

— Побрызгали водой и хватит. Само заживёт, — ворчу, но подставляю обожжённые ладони.

Она лишь закатывает глаза и аккуратно берёт меня за запястье.

— Нужно обработать антисептиком.

Дёргаюсь, но она только крепче фиксирует мою кисть.

— Потерпите.

Легко сказать! От её бережных прикосновений я забываю, как дышать. Резко вдыхаю, а выдохнуть не получается. Перед глазами влекущие, мягкие губы, морок наводят. Потерпишь тут!

— Да чтоб вас…

Скриплю зубами, пытаясь отвести глаза.

— Странно. С виду вы кажетесь выносливей.

Ага, это я просто вида не показываю, о чём думаю.

Она берёт ватный диск, пропитывает какой-то жидкостью, и, не дав мне времени на возражения, осторожно промачивает покрасневшую кожу. После чего с неожиданной для такой безобидной особы сноровкой обматывает мне ладони бинтом, а края завязывает кокетливым узлом.

— Чёрт-те что, и сверху бантик, — комментирую её работу.

Люба убирает всё в аптечку и смотрит с состраданием.

— Не жмёт?

Шевелю пальцами, пробуя, насколько ограничены движения. Терпимо.

Вы не представляете, как иногда удобно быть раненным и «безруким». Особенно если в сиделки вызвалась сентиментальная барышня, наивная до абсурда. Ах, как она сопереживает мне, как сочувствует! Можно подумать, я на том подсвечнике оставил кожу.

Конечно, не всё так просто. Надо ещё уметь не дрогнуть лицом, произнося:

— А покормите меня шашлыком, пожалуйста.

И с грустью посмотреть на свои забинтованные руки.

Познать недоступное

Антон

— А покормите меня шашлыком, пожалуйста.

Люба моргает.

— Что?

— Ну, вы же сами видите, — с самым невинным видом поднимаю руки, демонстрируя свою «беспомощность».

Она смотрит на меня с явным подозрением.

— Антон, вы серьёзно?

— Абсолютно, — киваю, пряча усмешку.

— Есть на ночь вредно.

— А голодным я не усну. Только не надо вилок, ради бога, не портите мне аппетит, — добавляю быстро, видя, что моя «сиделка» потянулась за приборами.