— Нам сейчас предстоит очень деликатная процедура. Не буду лукавить, для меня это не меньший стресс, чем для вас, — начинает он доверительно. — Представьте, что бы вы сами чувствовали, будь на моём месте.

Да я бы, наверно, терпела, пока не лопнет мочевой пузырь!

— Вижу, представили, — продолжает он, улыбнувшись одними уголками губ. — Предлагаю нам обоим принять неизбежность грядущего, расслабиться и получать…

— Удовольствие? — выдыхаю с сомнением.

— Пользу, Вадимовна, — улыбается он уже в полный рот, открыто и совершенно обаятельно. — Воочию посмотрите, что и как устроено. Никто же не смущается обнажённых скульптур? Тот же Давид. Кому придёт в голову хихикать с его наготы? Границы приличия определяет цель. А вы как думаете?

Я подвисаю заслушавшись.

Как здорово он рассуждает, какие вещи правильные говорит!

— Я-а-а… думаю. Да. — Киваю решительно. — Не будем устраивать детский сад.

Антон галантно пропускает меня вперёд.

— Конечно. Мы взрослые, начитанные люди. И не станем вести себя как животные, у которых на уме только одно.

— Разумеется. — Будто в тумане иду на ватных ногах. — Ничего такого и близко нет в мыслях.

Мои критическое мышление словно попало под гипноз. Но интуиция бубнит: проблемы будут.

Где-то глубоко-глубоко в моей грешной душе я до последнего надеюсь проснуться. Но нет. Русанов продолжает стоять перед дверью в уборную неподвижный и абсолютно невозмутимый, ожидая, когда я начну его раздевать.

— Боже, какая дикость… — бормочу себе под нос, растирая виски.

— Вадимовна, — с укором вздыхает Антон. — Мы ведь уже решили, что мы взрослые, начитанные люди.

— Да-да, конечно… — киваю, делая глубокий вдох.

Я сама себя загнала в ловушку. Теперь надо с достоинством из неё выбраться. Что мне остаётся?

Ремень, большой железный болт и молния. Не так уж надолго растянется моё испытание.

— Вы могли бы не молчать? — напряжённо выдаю, пытаясь не смотреть вниз.

— Например, что я должен сказать?

— Не знаю… Хоть про пляжи Доминиканы расскажите!

Антон усмехается.

— Там я не был.

— Тогда про экономику!

— В таком случае цены на недвижимость…

Я решительно хватаюсь за кожаный пояс, но тут же замираю.

— Русанов, только без шуточек!

— Даже мысли не было!

А мне почему-то кажется, лукавит. Всё-таки мы уже не первый день знакомы, а второй.

Непослушными пальцами берусь за ремень. Довольно быстро щёлкает пряжка. Сказать, что это самый неловкий момент в моей жизни — ничего не сказать. И это ещё не конец!

— Готовы? — спрашивает Антон, когда я берусь за молнию.

— К чему?

— Ну, мало ли, — усмехается сипло. — Вдруг вы неожиданно поймёте, что хотите замуж именно за меня. А книжки-то, судя по всему, ещё не прочитаны.

Я резко вскидываю голову, заподозрив, что он меня бессовестно водит за нос.

— Русанов!

— Не принимайте близко к сердцу, это нервное, — заверяет он с неподдельным раскаяньем. — Но вообще, за такую самоотверженность я бы точно мог предложить вам руку и сердце.

— Лучше предложите себе помолчать!

— Вас не поймёшь. Сами же поболтать предложили, — смеётся Антон, а я выковыриваю болт из узкой петли, расстёгиваю молнию и отворачиваюсь, предоставляя ему самому свободу действий.

— Всё, дальше сами!

— У меня трусы в облипочку, сам не стяну, — озабоченно вздыхает он.

На взводе дёргаю вниз штаны вместе с бельём. Для этого приходится слегка согнуться. Как ни старайся, а всё на виду.

Ну что тут скажешь…

Чутьё меня не подвело.

Проблемы вот они — торчат во всю длину.

И нет, «Давид» работы Микеланджело — вообще не то, что характеризует ситуацию. У мраморной статуи хотя бы эрекции нет!

А, да!

Ещё и Русанов не спешит прикрывать срам руками. Стоит, слегка расставив ноги, словно ждёт реакции.

Ве-се-ло…

— Вадимовна, пока вы не убежали куда-нибудь расшибать себе лоб, позвольте напомнить, о чём я вам говорил, — раздаётся спокойно над моей головой. — Не нужно смущаться физиологии. Это просто рефлекс от женских пальцев на ширинке. Согласитесь, для здорового мужчины момент волнующий, но не более того. Вы же ни о чём таком неуместном не думаете?

Вот же! Звучит как будто это я озабоченная.

— Я думаю, что в таком состоянии вы промахнётесь мимо унитаза, — старательно выдаю тоном научного мужа.

— А знаете, что самое страшное? — отвечает он мне с таким беспристрастием, что в конце фразы прямо просится: «коллега».

Меня аж отпускает немного. Появляется чисто исследовательский интерес.

— Что?

— Убрать-то я за собой не смогу. А вам не позволю.

Ну-у, логично.

— И как нам поступить?

Русанов тянет с ответом, из чего можно сделать вывод, что мне он не понравится. А сам смущается.

Русанов. Смущается!

Смотрит в пол, ресницы подрагивают…

— Вам придётся направить…

ДА ПОШЁЛ ОН В ЗАДНИЦУ!

С неожиданной даже для самой меня силой заталкиваю наглеца в туалет.

Он и договорить не успевает, как дверь между нами с треском захлопывается. Со спущенными-то штанами не знаю, как не убился.

— И только рискните где-то набрызгать!

— Но как же…

— Молча. — стучу кулаком по дереву. — Сидите и ждите, когда «рефлекс» пройдёт.

— Включите хотя бы свет!

Зло бью по выключателю.

— И далеко не уходите, — не унимается Антон. — Не ходить же мне по дому голеньким.

Вот шляпа! Этот может…

— Не переживайте, — кричу ему через дверь. — Мы же адекватные люди. Что-нибудь придумаем!

Я направляюсь к шкафу Антонины Степановны, в чью комнату сегодня переехала. Здесь должно остаться что-то из вещей «на выход». Повезло, я ещё не всё успела перебрать и раздать нуждающимся.

Среди стопок аккуратно сложенного текстиля нахожу то, что нужно.

Бабушкин халат.

Очень жизнеутверждающий. Жизнерадостные подсолнухи, молния во всю длину, рукава с рюшами. Размер достаточно большой, чтобы вместить Антона.

Но и это ещё не всё.

Верхний угол шкафа таит в себе мою коронную находку — кружевной, серый пуховый платок. Такой большой, что можно замотаться в него с головы по пояс и никакие ветра не будут страшны.

Возвращаюсь к Русанову с полным комплектом одежды и коротко стучу в дверь.

— Вы закончили?

Ответом мне служит звук сливаемой воды. А следом выглядывает моя головная боль

— Учитывая вашу затруднительную ситуацию, и то, что она носит систематический характер, я нашла замену неудобным штанам. — Невозмутимо разворачиваю перед ним халат. — А для уюта ещё вот это. — Снимаю с плеча платок.

Русанов моргает. Потом снова моргает.

— Вы издеваетесь?

— Что вы, забочусь, — улыбаюсь вполне искренне. — Мне завтра на работу, я хочу быть спокойной за вас. Всё-таки подол задрать проще, согласитесь.

Он открывает рот, но потом резко закрывает. Вижу, как напрягаются скулы — сдерживается...

— Я даже не знаю, что сказать.

— Благодарность будет уместна. — Пользуясь моментом, буквально запихиваю ему в руки халат и платок. — Одевайтесь и ложитесь спать, Русанов.

Вряд ли меня что-то заставит ещё раз общаться с ним голым.

Не заставит же?

Живи, тварь!

Антон

— А куда это ты такой нарядный собрался?

Физиономия брата в окне видеосвязи моему позору ни хрена не сочувствует.

Весело ему. А мне под юбку поддувает!

— Ой, много ты понимаешь. — Смотрю на него ласково, как садовод на осот, что пережил три прополки. — Это практика духовная, путь смирения называется.

— Какой-какой путь? — угорает Марат.

— Через выход из зоны комфорта, — бурчу сквозь зубы, кутаясь плотнее в кружевную шаль.

На диване позади брата сидит его чёрный котяра. Редкостный манипулятор, а по весне ещё и гений оперный. Паваротти среди котов.

Как все великие тенора, уверен, если орать душевно и с надрывом, желательно в три часа ночи, то тебя непременно оценят, а если зажали овации — значит, тупицы, которые даже нот не осилили. В общем, не заладилось у нас.