Баня

Антон

Перед нашими с Фимой постными лицами распахивается дверь предбанника.

— Ну что застыли, суслики? Проходите, раздевайтесь! — Макар встречает нас как закадычных друзей. А когда бы мы такими стали?

В общем, я ему не верю.

— Слушай, Антоша… Не то шобы на я на шо-то намекал, но перед тем как раздеваться обычно наливают. Сдаётся мне, нас хотят облапошить, — громким шёпотом сетует мой спутник.

— Так это баня, а не рандеву с красивой барышней. Тут всё как раз наоборот! — радушно поясняет Макар к его большому огорчению.

Делать нечего, заходим.

Внутри меня поджидают две новости, и обе плохие: полы здесь скользкие, как совесть Фимы! Ещё выясняется, что втроём мы занимаем всю площадь предбанника. И попытка любого из нас раздеться может закончиться конфузом. Один бог знает за что схватишься!

Тогда Макар на правах главного в собственной бане начинает протискиваться к двери на улицу. Мускулистая туша историка вжимает нас с Фимой в стену, как бы намекая на тщетность отступления.

Щёлкает замок. Изнутри. От атмосферы тонко веет обречённостью.

Такая плотность населения на квадратный метр бывает разве что в маршрутке. Только тут не сойдёшь на какой хочешь станции.

— Чтоб жар не выходил, — поясняет Макар свои манипуляции.

В принципе, мне достаточно скинуть халат и можно протиснуться к запасному выходу. Что я и делаю.

— Антоша, я тебе так скажу… Если я тут, не дай бог, копыта отброшу, то знай: я с того света вернусь и за ушко тебя так оттаскаю, шо пришивать нечего будет! — хрипит Фима таким трагичным шёпотом, как будто уже пишет завещание.

— Не дрейфь, прорвёмся, — приободряю его, скидывая кроссовки.

Макар нетерпеливо хлопает по стене из брёвен.

— Живее, парни! Пар стынет!

Выскальзываю за дверь и словно попадаю в самый центр вулкана. Воздух здесь — трындец какой густой и влажный! Дышу практически горячим супом.

Присаживаюсь на полку, но сразу подскакиваю. Дерево жжёт мне зад, как будто мстит за всех поваленных сородичей.

Никогда столько не страдал из-за женщины.

Пока привыкаю к температуре, в парилку заходят и остальные.

— Что рожи грустные такие? Поддать пару? — похоже, один хозяин тут как рыба в воде. Веселится, маньяк.

— Не надо! — выдыхаю с Фимой в один голос.

Мы не приятели. Да что там, практически вообще незнакомы. О чём говорить с историком? Не о чем.

Неловкая пауза затягивается. Чтобы выглядеть непринуждённо, рассматриваю интерьер. Я не ходок в баню от слова совсем, поэтому для меня здесь всё интересно и ново.

Надо сказать, внутри дела обстоят не настолько плачевно: добротные лавки, стены, покрытые копотью, две кадки с кристально чистой водой и печь размером с маленький реактор. Под потолком висят пучки засушенных веток, давно утративших всякую связь с флорой. В целом, ничего, терпимо. Хоть и не ванная с прекрасной девушкой, конечно.

Н-да, Вадимовна, никому такого не говорил и не скажу, наверно, но тебя, обломщицу, я век не забуду.

— А у вас бывали стрёмные ситуации, связанные с женщиной? — спрашиваю у мужиков, чтобы отвлечься от жара.

Фима посмеивается:

— Ой, ну а как же! Было дело. Привёл я как-то домой одну даму. Разложенный диван, коньяк — всё говорило за плодотворность встречи. И вот она сидит, значит: кофта расстёгнута, юбка под подбородком. И вдруг, как вылупится на меня недобро: «Ты что, паразит, ещё и женат?».

— Внезапно, — хмыкает Макар.

— Вот и я, значит, давлюсь, кашляю, чуть не помираю на месте. Говорю: «Нет, ты меня шо хочешь обидеть? Типун тебе на весь твой поганый язык! Молчи и даже не пытайся убедить меня в том, шо это может быть правдой, потому шо я с рождения живу, как честный холостяк!».

— Что, правда? — Озадаченно почёсываю бровь.

— А шо Фима похож на дурака? — фыркает он обиженно. — Тут она такая, глаза узенькие, как у кобры делает, руку за подлокотник дивана суёт и... бац меня по роже женской тапкой! «Это тогда чьё?». Главное, смотрит на меня как прокурор в суде!

Засада однако.

— Ну и чьё?! — Переглядываюсь с таким же заинтригованным Макаром.

— Вообще, без понятия! Я побледнел, вспотел, начал лихорадочно вспоминать, где я так пил, шоб привести гостей прямо в домашней обуви... Но, честное слово, Фима не грешен!

В бане воцаряется недоумённое молчание.

Макар мрачно шутит:

— Домовой, наверно…

— Я так же отмазался. Не поверила, второй раз тапкой по морде получил! Пришлось одному допивать свой коньяк. Зря только диван расстилал. Кстати, ту тапку мой пёс откуда-то приволок. Потом ходил с ней по всей деревне, хозяйку искал, как принц ищет Золушку. Вернул баб Зине за пирожок.

— А ты, Макар, чего молчишь? У тебя что не случались стрёмные истории? — пользуюсь случаем выведать, чем он дышит.

Макар молча встаёт и выплёскивает на камни целый ковш воды. Пар взвивается вверх, окутывая нас густым облаком и скрывая лица.

— У меня было, да.

Видимость практически нулевая, уровень кислорода тоже.

— Шо было-то? — любопытствует Фима.

— Девушка моей мечты.

— Так а что в этом стрёмного? — не понимаю трагедии.

Клубы тумана колышет шумный вздох.

— Когда женщина пытается вылепить из тебя идеал? Да всё. Гардероб — на помойку, потому что: «одеваешься как гопник, а я профессорская дочь, мне стыдно!». И друзья у меня маргиналы, и музыку я плебейскую слушал, и бокс для тугодумов.

— А ты что? Сказал, куда девать свои запросы? — возмущается Фима.

Макар мрачно вытирает пот со лба.

— А я её любил. Через месяц сменил борцовку на галстук. Через полгода остался без друзей. Через шесть лет начал преподавать и наловчился угадывать, Моцарт играет или Бах по первым нотам.

— Чего же ты не в опере, а в жопе мира? — не могу промолчать.

— Она нашла оригинал. А я всё равно остался подделкой, — сухо заканчивает Макар и опять встаёт с лавки.

Он открывает топку. Ну всё. Сейчас на своей шкуре узнаю, как чувствует себя рак в кипятке.

— Может, не надо.

— Наоборот, полезно! Вон, Фима терпит.

Фима, кстати, не терпит. Фима прошмыгнул за дверь и теперь шипит оттуда квасом.

Макар хватает в руки веник и приближается ко мне.

— Ложись.

С сомнением смотрю на связку веток, переживших по виду нашествие саранчи.

— Не вижу смысла в насилии, — пытаюсь возразить.

— Повякай мне, — хмыкает Макар. — Люба говорила, ты сам помыться не в состоянии, а водные процедуры любишь до дрожи.

— А то ты не понимаешь! — психую.

Он лупит меня веником, не сильно, почти по-дружески.

— Я всё понимаю.

— Ну и хули тогда лезешь? Ни себе ни людям.

Второй удар прилетает уже ощутимо, будто по морде стегнула взбесившаяся берёза.

— Потому что ты мутный. А Люба хорошая.

Я тоже хватаю веник из таза с водой и от души припечатываю этого проповедника.

— Сами разберёмся, понял?

Но Макар не понял.

— Ага, щас! — рычит он и снова замахивается, целясь мне в плечо.

Ну всё, баста, я его предупредил.

Пар клубится, листья разлетаются, парилка превращается в арену гладиаторских боёв, только вместо мечей — берёзовые веники, а вместо доспехов — голые мокрые тела.

— У тебя же руки болят! — ехидничает Макар.

— Исцелился! — Целюсь ему в бок

Он уклоняется, но тут же получает удар с другой стороны. Ветки разлетаются по всей парилке, листья отлетают в глаза и забиваются в рот.

На шум прибегает Фима.

— Мужики, вы шо, с ума сошли?!

Он пытается нас разнять, но в этот момент Макар делает выпад, я в ответ — очередной удар, и оба веника с оттягом шлёпают по Фиме.

— Ай! — Подпрыгивает он на месте. — Вы шо творите, хулиганы?!

Мы с Макаром переглядываемся.

— Короче, ты меня понял. — Давлю на него взглядом.

— Стоять, черти! — взрывает Фиму. — Я на минутку кваску хлебнуть, а они, смотрите, люди добрые, что устроили! Два красавца, голые, мокрые, как караси на нересте, машут плавниками куда ни попадя! Щас один извинится, другой скажет «да не вопрос», и пойдут, понимаешь, дружно пиво хлестать, а я шо? Буду сидеть тут, как мокрая селёдка, и гадать, шо это вообще было и за шо мне бедному такое наказание!