Панд в Китае очень ценят. Китайцы не особенно бережливо относятся к дикой природе и едят очень странные части очень редких животных, которые, согласно китайской медицине, могут поднять потенцию или излечить от рака. Например, плавник акулы или лапу медведя, суп из гнезда ласточки и т. д. В провинции Гуанчжоу довольно популярен суп из зародышей нерожденных абортированных детей, которых мамы продают ресторанам за большие деньги. Ну что уж тут, сделала аборт, можно и зародыша продать.

Но самое ужасное блюдо, о котором я слышала, — обезьяньи мозги. И не потому, что это невкусно, наверное, очень даже вкусно, а просто потому, что это сильно негуманно. Голову живой обезьяны вставляют в центр стола и прикручивают к столу гайками. Обрезают черепную коробку, как в фильме «Молчание ягнят», и едят свежие сырые мозги, пока обезьяна орет под столом. Однажды мой ученик рассказал мне правдивую историю о своем дяде, который поймал в горах обезьяну, и они ели всей семьей ее мозги. Я выгнала его из класса. Его пришлось перевести в другую группу, но он так и не понял почему.

О людях из южной провинции Гуанчжоу в Китае говорят так: «Они едят все, что имеет четыре ноги, кроме столов и стульев». Именно отсюда в 2002 году началась мировая эпидемия атипичной пневмонии, от которой умерло более 900 людей по всему миру. Как говорила моя мудрая подруга Вейвей, это случилось потому, что гуанчжонец съел что-то, чего люди не должны есть. Ну и как всегда, мутации привели к появлению и распространению болезни. Собственно, как и сейчас с летучими мышами и коронавирусом.

Несмотря на свои странные пищевые привычки и модели поведения, китайцы адекватно относятся к пандам и желают им добра. И даже их не едят. Одного мужчину как-то приговорили к смертной казни за то, что одна не очень умная панда, перелезая через его забор, распорола себе живот и умерла. Поэтому, если живете в провинции Сычуань, будьте добры, стройте безопасные для панд заборы.

Мы подходим к стенду с инфографикой и узнаем, что несколько тысяч лет тому назад панды были мясоедами. Потом они отказались от мяса и перешли на бамбук — эволюционировали. «Видишь, панды выбрали для себя путь ненасилия, надо и нам перестать есть мясо», — с восхищением говорит Стэнли. «Если ты перестанешь есть мясо, то перехочешь заниматься сексом и твой род вымрет», — отрицаю я.

Стэнли пошел в туалет, а я звоню Вейвей. Ее пригласили на выставку десертов в Шанхай. Я знала, что бывают выставки лекарств, книг и обоев, но о выпечке никогда не слышала. Интересно.

Швед, который приходил к ней в пекарню, был, оказывается, влюблен в ее выпечку, а не в Вейвей. Он бесплатно организовал для нее стенд, и она летит туда на неделю. После выставки будет также официальный прием с китайской оперой и коктейльными платьями.

— Можно я у тебя что-нибудь одолжу? — спрашивает Вейвей.

— Давай я лучше тебе что-то сошью. У меня ведь теперь есть «Шанхайская бабочка».

— Давай! — радостно соглашается она и бросает трубку, потому что в духовке подгорает безе.

Я читаю журнал и жду Стэнли, а он все не выходит. Не потерялся ли? Подхожу к мужской уборной попросить кого-то из китайцев проверить, что он там делает. Он как раз выходит с сияющей улыбкой. В туалете установили новые умные крышки для унитаза с разными кнопочками — подогревом, подмыванием и даже функцией доставания тампона у женщины. Стэнли все это время развлекался инженерной разработкой. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

После центра исследования панд мы вкусно ужинаем, немного выпиваем и летим домой, в Куньмин. Здесь уже после полуночи я снова лежу в горячей ванне с пеной и рисую в тетради разные модели платьев для Вейвей.

Вечером следующего дня она приходит ко мне со Слоником и свертком прекрасного черного сатина. Мы пьем безалкогольные мохито и выбираем дизайн для платья. Я делаю измерения Вейвей, рисую выкройку и вырезаю ее из ткани. Под конец вечера напитки становятся алкогольными — мы добавляем в мохито водку из-за отсутствия рома и засыпаем втроем с собакой на диване.

К концу недели я уже пошила платье, Вейвей даже успела ко мне на предварительную примерку. В пятницу отправляю ее на такси в аэропорт, после чего с гордостью иду на кухню и обвожу кружочком пункт «16. Сшить платье».

В этой климатической зоне, несмотря на высоту над уровнем моря, год делится на сухой и дождливый сезоны. Я не очень люблю куньминское лето, потому что летом дожди, и всегда планирую куда-нибудь на лето убежать. Перед началом дождевого сезона в июне (апрель и май — самые теплые месяцы) в нашем нежарком весеннем городе все ходят в шортах и жалуются на жару. Я же принимаю солнечные ванны без купальника на крыше.

Ко мне пришла Ким загорать вместе — мы вылезли вдвоем на крышу, и она увидела мою татуировку.

— Классно, это ты в Чэнду такое сделала?

— Да.

— И что здесь написано?

— Это слово 缘分 (yuanfen), означает «судьба, которая свела нас здесь вместе». То есть празднование того факта, что мы присутствуем именно сейчас в этом составе именно в этом моменте, спасибо Богу, что мы познакомились. Вот представь, Ким, если бы мы никогда не познакомились. Жизнь не имела бы смысла сейчас.

Ким улыбается и потягивается на своем полотенце. Несмотря на то что в Куньмине нет моря, мы обе рады, что именно здесь, в этом городе на юге от облаков, нас свела судьба.

Вейвей вернулась из Шанхая, сияет. Выставка пекарей прошла хорошо, она нашла клиентов, которым будет продавать печенье для ресторана. Будет высылать коробки экспресс-доставкой. Но самое главное — она влюбилась. Зашла после закрытия выставки в гламурном платье в бар на улице Йонкан (Yongkang lu), там работает ее подруга из Гэцзиу. Сняла туфли на каблуках, махала ногами за баром, слушала грустные и веселые истории подруги о шанхайской жизни. Пришел собственник бара. Не сводя глаз с нее, представился: «Малкольм. Кажется, я влюбился». — «Я думала, ты — гей», — сказала подружка Вейвей.

Так начался круговорот неистовых событий за 24 часа до ее вылета. Он повел ее на свидание, где они пили шампанское, на вкус похожее на звезды, и говорили обо всем на свете. Малкольм родился в Штатах, а семья его из Нигерии. Он рассказывал, как сложно было родителям начинать жизнь заново в новой стране, но они дали ему все возможное для того, чтобы вырасти успешным и счастливым.

Он всегда любил вино. Когда закончил колледж, начал импортировать калифорнийское вино сначала в Европу, а потом и в Азию. Даже не заметил, как переехал в Шанхай и открыл здесь бар. Вейвей рассказала ему о брошенном университете и невыученной Пекинской опере, о потерянном ребенке и о мечте ее жизни — пекарне на улице Лонсян. После ресторана они катались на колесе обозрения, а потом пошли в один из самых высоких баров города, на 86-м этаже. Напитки были так себе, но перед ними распростерся весь город. Там они встретили рассвет. Утром пили кофе в одной симпатичной кофейне во Французской концессии. Она так и провела почти 24 часа в том платье, которое я сшила для нее. Малкольм отвез ее в аэропорт, поцеловал и обещал проведать на выходных в Куньмине.

«Мы совсем-совсем сошли с ума. Я по уши влюбилась. Еще никогда не встречала такого мужчину, от которого у меня трясутся коленки и одновременно разливается тепло по всему телу. Я знаю, мы наивные дураки. В этом мире сегодня люди отказываются от страданий, но мне так хочется верить в то, что у нас что-то выйдет», — говорит Вейвей.

От ее слов я жалею, что во мне так не разливается тепло, хотя я люблю своего парня. Думаю, у Вейвей и Малкольма должно получиться что-то долгосрочное и серьезное. Люди в быстром интернетном мобильном мире не верят в любовь, а они поверили.