Голос за кадром докладывает: — В крови весь. Не дышит.

На фоне зависшего квадрокоптера идёт диалог о зарядке «Шмелей», сбросе маячка.

— Следующие кадры — поляки местность прочёсывают и Андрея забирают, — комментирует Саша, продвигая часть записи без просмотра.

Дальше видно, как уложив мёртвого солдата на носилки, польский спецназ уходит, а закадровый диалог продолжается: «Сейчас в штаб доложу, может, вышлют группу быстрого реагирования». Второй голос возражает: «Не успеют… Слишком далеко от наших позиций. Мы мёртвого Судью будем вытаскивать, и ещё ребят потеряем. Господи, прими душу православного воина Судьи, жизнь свою положившего во спасение раненых. А имя его ты знаешь, Господи»!

Остановив воспроизведение, цесаревич взглянул на деда и отца: — Андрею Героя России присвоили посмертно, потому что все были уверены, что он сразу погиб или умер от ран. А он выкарабкался. И потом три опорника захватил и один их удерживал. Ну, в его личном деле, в принципе описано.

— Ты с ним об этом его ранении разговаривал?

Саша отрицательно покрутил головой: — Не то, чтобы разговаривал. Ни о ранении, ни об очень тяжёлых боях накануне за опорный пункт, когда ему пришлось взводом командовать. Андрей рассказывает что-то сам, из того, что считает нужным. Про события после этого боя рассказал, что его и наши, и поляки приняли за мёртвого, да и он сам, когда очнулся, тоже так считал: а потом услышал, как ударило сердце. У него пульс упал буквально до двух-трёх ударов в минуту. Что-то типа анабиоза получилось. А Андрея о его службе, боях и ранениях я спрашивать даже не намерен — думаю, для него это не самые лучшие воспоминания. Я с ним о другом разговаривал — он на зимних каникулах проводит традиционные обучение-учения под Владимиром. И на предстоящих зимних каникулах там впервые и магии будут обучать. Борис и Глеб Романовы уже заявились, Пётр Петрович и Павел Иванович тоже. Мелкие от Романовых сучат ножками в нетерпении и просятся. Плюс множество других аристократов. И я бы охотно съездил. Это вторая половина января, как раз зимние каникулы.

Александр ушёл, и как только за ним закрылась дверь, наследник престола с недоумением обратился к императору: — Папа, ты же про ранения Андрея знал, и то, что его за мёртвого приняли и наши, и поляки, тоже. Сам же мне документы давал.

— И знал, и давал, — легко согласился Николай Петрович. — Мне было интересно, насколько и что об этом Андрей рассказывает и что и как Саша анализирует и какую информацию цесаревич сумел собрать сам. В целом я удовлетворён. Даже не «в целом», а просто «удовлетворён»: оба внука показывают наличие мозговых извилин, умение ими пользоваться и прочие важные навыки, необходимые для правителя. С Андреем, конечно, сложнее: нет у него желания общаться со знатью и вращаться в высших кругах; его вполне устраивает нынешнее положение. Вот это для нас плохо. Он нужен нам рядом, на какой-то стратегической должности, где полностью раскроется его потенциал и его возможности.

Наследник престола поддержал отца: — Я тоже об этом думал. И пока вариантов не нашёл: Андрей крутится в своей «Галактике», он даже не хочет подавать ходатайство о дворянстве.

Москва. Районный суд.

Я бы по своей воле никогда в суд не пошёл. Да и в качестве зрителя сомневался: стоит ли мне там быть, если бы после очередного совещания княжна Мищерская и Виктор Дитерихс не повели речь о предстоящем выступлении на одном из судебных заседаний широко известного адвоката, получившего в околоправовых кругах позывной «Плевако».

— Мария Андреевна, — обратился он к княжне Мищерской, — Вы рассказывали, что в вузе рекомендовали побывать на «Плевако» и послушать его живьём. Сейчас как раз подходящий случай и среди юристов ставки делаются на новую речь «Плевако» — сможет ли он добиться победы или проиграет. Дело для адвоката считается однозначно проигрышным, а Плевако готов заключить пари, что выиграет его за три минуты. Так что, похоже, всё ограничится одним заседанием и его речь точно будет: короткой и яркой, как раз в его стиле. Вы хотели его «живьём» послушать. Там дело такое… атмосферное. Идеально для профессионала: все против подсудимого и адвоката — и судья, и заседатели, и прокурор, и зал… А сам подсудимый не только признаёт преступление, но и деятельно раскаивается; добиться, чтобы его оправдали присяжные — крайне сложно.

— Андрей Андреевич, — обращается Дитерихс уже ко мне, — Вы упоминали, что у вас, в РИДА, преподаватели по русскому правоведению также ссылались на деятельность Плевако как на новатора, открывшего новую страницу в судебной юриспруденции. Если есть желание убедиться в этом лично, то одно заседание и короткая речь при Вашей-то загрузке — как раз тот формат, который Вы можете себе позволить.

Вот так мы с княжной Мищерской и оказались в суде. Проходим, садимся в зале. Немаленькое помещение почти заполнено — в суде, видимо, предполагали наплыв зрителей и выделили под разбор «рядового» дела самый большой зал. Осматриваюсь; публика в основном двух категорий: солидная и молодёжная. Понять присутствие молодёжи легко: «Плевако» модный адвокат и в вузах советуют слушать его речи в «очном формате». Да и в целом популярная и узнаваемая личность, и выставить «себяшку» из суда, где будет выступать популярный адвокат, или сфотографироваться на его фоне после заседания — гарантированно собрать сотни «сердечек». А вот присутствие солидных матрон, явных представителей дворянства и, более того, предпринимателей, — это нечто необычное для стандартного районного суда, хоть и столичного.

Начинается суд, и я понимаю причину большого числа «возрастных зрителей» в зале: все они жители района, где произошло преступление. И присяжные заседатели тоже местные. И подсудимый. А когда судья начинает зачитывать обстоятельства дела, становится понятной причина грозовой атмосферы, царящей в судебном заседании. Подсудимый проворовался. Точнее даже так: «взял» деньги, которые ему были доверены по должности. И загулял на них на несколько дней. Свидетели утверждали, что подсудимый знаком им два десятилетия и «всё это время он искусно маскировался под порядочного человека» * и в распространённом в России пагубном пристрастии замечен не был. И вообще, старательно делал вид, что ведёт примерный образ жизни. Но они же следом и вердикт выносили, точнее, высказывали личное мнение: как рука могла подняться на святое⁉

Дело вообще-то банальное; обстоятельства небанальные: настоятель храма «забрал» деньги из церковной кассы. И прокутил их. А когда опомнился, было уже поздно: суд. Видно, что судья настроен негативно по отношению к подсудимому — он ведь тоже в эту кассу средства жертвовал. Как и большинство из присяжных заседателей. И возрастная часть зрительского состава стала понятна — тоже прихожане.

Присяжные кипят яростью — пожилой священник, которому они так доверяли, который поучал их с амвона, проворовался. С презрением глядя на понурого батюшку, сидящего на скамье подсудимых, они уже готовы вынести максимально жёсткое «виновен по всем пунктам» и «снисхождения не заслуживает». Поджав губы, тихо перешёптываются недовольные зрители-прихожане. Слушая речи свидетелей-обвинителей, согласно им кивает и судья.

Я сижу и негромко, полушёпотом, говорю княжне, что для адвоката это безнадёжный судебный процесс, и выиграть его невозможно.

Мария Андреевна кивает головой, но всё же с сомнением, так же шёпотом, что я с трудом разбираю слова, произносит: — Скоро узнаем. Но посмотри, насколько уверенно держится Никифор, он ни одной реплики не подал в качестве возражений на выступления свидетелей. Даже судья на него вопросительно косится. Значит все силы и аргументы вложит в итоговую речь. Неужели в две минуты уложится, как обещал?

Дело движется к финалу, и судья обращается к адвокату: — Никифор Федорович, предоставляю Вам заключительное слово.

Шепотки и шевеления в зале мгновенно стихают: всем интересно, какие же слова в этой ситуации найдёт адвокат? О чём будет его речь и что Никифор сможет сказать в защиту подчинённого? В этой тишине Плевако поднялся, поклоном поблагодарил судью и отчётливым ровным голосом обратился к присяжным и всему залу: — Этот человек прощал вам грехи ваши в течении двадцати лет. Так, простите и вы его один раз, люди русские! **