Заряжание, как убедился Дмитрий, наблюдая за учениями асигару на плацу, было делом небыстрым и требовавшим известной сноровки. Сперва стрелок отмерял из бамбуковой пороховницы нужное количество чёрного пороха и засыпал его в дуло. Затем следовал пыж — обычно скрученный клочок бумаги или пеньки, — который проталкивался вниз тонким деревянным шомполом, прибиваемым к стволу снаружи особой скобой. После пыжа в ствол опускали свинцовую пулю — круглую, литую в специальных формах, — и снова забивали шомполом до упора. Наконец небольшое количество мелкого затравочного пороха насыпалось на полку у казённика, крышка полки закрывалась, чтобы уберечь порох от сырости и ветра, а фитиль — заранее раздутый до тлеющего уголька — закреплялся в серпентине. Опытный стрелок управлялся со всем этим циклом за двадцать-тридцать ударов сердца, что по местным меркам считалось приличной скоростью; новичок же мог провозиться и вдвое дольше, суетливо просыпая порох трясущимися от волнения руками.
Дальность боя, как объяснили Дмитрию, редко превышала полторы сотни шагов на сколько-нибудь надёжное попадание, а на дистанциях свыше того, пуля летела скорее по воле случая, нежели по воле стрелка. Но эффект, произведённый залпом из десятков подобных ружей одновременно, был устрашающ: густой белый дым, грохот, разрывающий утреннюю тишину, и то, с какой лёгкостью свинцовая пуля пробивала даже добротный доспех, — всё это заставило Дмитрия задуматься о том, сколь стремительно меняется здесь искусство войны, ещё вчера казавшееся ему делом мечей, копий и личной доблести.
— Раньше, — сказал ему один из старших самураев, Хатано, наблюдая за учениями с некоторой горечью в голосе, — война была делом чести. Один воин встречал другого, называл своё имя и род, и бой решался умением владеть мечом. Теперь же безродный крестьянин с этой палкой, начинённой порохом, может убить самурая, чей род насчитывает десять поколений, — и убить его прежде, чем тот успеет приблизиться на длину клинка.
Дмитрий не нашёлся, что на это ответить; он и сам, вспоминая рассказы о европейских войнах, знал, что подобная перемена была неотвратима — что порох рано или поздно уравнивает то, что веками разделяло сословия, — но говорить об этом вслух Хатано казалось неуместным.
С этого дня Дмитрий разрывался между строительными делами и объездом пограничных укреплений. Он побывал на всех трёх крупных заставах, охранявших южную границу владений Сигэнори, — не тех, что он строил сам, а те что возводились в спешке по приказу даймё с участием местных плотников на случай, если враг захочет атаковать с разных сторон— и в каждой из них нашёл недочёты, которые, по его меркам, могли стоить защитникам жизни, а главное проломленной обороны. В одном месте частокол стоял слишком близко к кромке рва, так что нападающие могли, встав друг другу на плечи, перебраться через него без особого труда; Дмитрий велел углубить, расширить ров и вбить дополнительный ряд заострённых кольев под углом, так, чтобы штурмующие напарывались на них при попытке перелезть. В другом месте сторожевая вышка была построена без прикрытия для стрелков, обнажая их для ответного огня противника; он распорядился обшить верхнюю площадку толстыми досками с узкими бойницами. В третьем — самом уязвимом, по его мнению, — ворота открывались наружу, что делало их лёгкой добычей для тарана; Дмитрий приказал плотникам перевесить их так, чтобы они открывались внутрь, а снаружи добавить обитый железом брус для дополнительного упора.
Работа была тяжёлой, порой изматывающей, и домой он теперь возвращался куда позже обычного — иногда уже затемно, когда сверчки во дворе заводили свою бесконечную стрекочущую песню, а звёзды над крышей усадьбы разгорались одна за другой, будто кто-то невидимый зажигал масляные светильники на небесном своде. Но всякий раз, как бы поздно он ни приходил, О-Тиё ждала его — с горячим ужином под крышкой, с очагом, разожжённым заранее, чтобы комната не выстыла, с тем особым, тихим вниманием, которое прежде он мог бы принять за одну лишь исполнительность служанки, но теперь, после того разговора за завтраком, читал иначе.
— Ты не обязана ждать меня допоздна, — сказал он ей как-то, вернувшись за полночь и застав её сидящей у очага с шитьём в руках, хотя глаза её слипались от усталости.
— Знаю, Дзимитори-сама, — ответила она просто, не поднимая головы от шитья. — Но мне спокойнее, когда я знаю, что вы поели горячего после долгого дня.
Он не нашёл, что на это возразить, да, по правде, и не особенно пытался: где-то в глубине души ему было приятно — по-настоящему, без всякой рисовки — знать, что кто-то в этом чужом, всё ещё не до конца обжитом мире ждёт его возвращения.
Лёд между ними и вправду таял — медленно, неровно, но неотвратимо, как тает наст под первым по-настоящему тёплым весенним солнцем. Интимные отношения между ними теперь случались чаще, и с каждым разом О-Тиё держалась всё свободнее, всё меньше походя на женщину, исполняющую тягостный долг, и всё больше — на женщину, которая сама тянется к теплу. Она уже не отводила взгляд после близости, не спешила беззвучно исчезнуть за сёдзи с рассветом; порой она задерживалась подле него дольше, чем требовала простая учтивость, и однажды даже позволила себе робкую, едва заметную улыбку, когда он, засыпая, неловко пробормотал что-то по-русски, сам не заметив, что перешёл на родной язык.
Дмитрий, со своей стороны, оставался с ней таким же нежным и предупредительным, каким был с самой первой их ночи, — не потому, что стремился заслужить некую особую благодарность, а потому, что иначе, как он теперь ясно понимал, попросту не умел и не желал. Он видел, как эта нежность меняет её — исподволь, незаметно для неё самой, но безошибочно заметно для него, — и это открытие грело его сильнее, чем горячий ужин под крышкой, который она подавала ему каждый вечер.
Так минуло около трёх недель — тревожных, наполненных тяжёлой работой и короткими часами украденного домашнего тепла, — прежде чем случилось то, чего все, сами того не сознавая, ждали с того самого дня, как были усилены караулы на границе.
Это произошло под вечер, в час, когда небо на западе уже начинало наливаться тем глубоким янтарным светом, что предшествует сумеркам. Дмитрий только вернулся с очередного объезда укреплений и, стряхивая дорожную пыль с одежды во дворе, услышал отдалённый стук копыт — частый, неровный, нарастающий, — какого не бывает у всадника, едущего по обычному делу.
Гонец влетел в ворота усадьбы на взмыленной, шатающейся от изнеможения лошади; пена хлопьями падала с удил животного, бока его тяжело вздымались, а сам всадник, соскочив на землю прежде, чем конь окончательно остановился, едва устоял на ногах — то ли от долгой скачки, то ли от тяжести вестей, которые он вёз.
— К даймё! Немедленно к даймё! — прохрипел он, и голос его сорвался на последнем слове.
Дмитрия, как и всех, кто оказался в этот час во дворе, эти слова заставили похолодеть. Он поспешил вслед за слугами, бросившимися провожать гонца в главный зал замка, где Сигэнорри как раз принимал доклад от одного из своих военачальников.
Гонец рухнул на колени перед даймё, едва переводя дыхание, и то, что он рассказал, заставило собравшихся в зале самураев схватиться за рукояти мечей, будто враг уже стоял у ворот.
Такаги Ёсинага, глава соседнего клана, чьи земли граничили с владениями Сигэнори с юга, воспользовался предлогом, о котором давно, но безуспешно твердил всем окрестным даймё: якобы люди Сигэнорри укрывают у себя чужеземного варвара, обучающего простолюдинов и асигару запретным ремёслам — строительству укреплений и обращению с оружием, — тем самым нарушая древний порядок вещей и подрывая власть истинных самураев. Это обвинение, разосланное по соседним провинциям в виде письма, было, разумеется, лишь предлогом — все, включая, по всей видимости, самого Такаги, прекрасно понимали истинную причину: давний, длящийся не одно поколение спор о плодородных землях в приграничной долине, через которую протекала река, ежегодно менявшая русло и потому служившая источником нескончаемых тяжб между двумя родами.
