Застав старого мастера в одиночестве в тренировочном дворике, когда тот, отпустив прочих учеников, неспешно протирал промасленной тряпицей клинок собственного меча, Дмитрий, склонив голову в положенном поклоне, заговорил — сбивчиво поначалу, но после таки сумев изложить свою мысль.
— Сэнсэй, — сказал он,— я благодарен вам за науку, какую вы мне даёте. Но чем дальше, тем яснее я понимаю: один меч в настоящем бою — вещь ненадёжная. Если клинок сломается, если противников будет несколько, если придётся драться в тесноте или, напротив, на расстоянии — что тогда? Я хотел бы просить вас научить меня и другому оружию, каким владеют здешние воины. Не для того, чтобы стать мастером во всём сразу, — этого я не прошу, — но чтобы у меня в руках, случись нужда, была хоть какая-то основа, а не полная растерянность.
Мацудайра Гэнъэмон выслушал его, не прерывая, и долго молчал, продолжая неторопливо водить тряпицей по лезвию, будто вопрос требовал не немедленного ответа, а обдумывания, достойного самого клинка. Наконец он отложил меч в сторону и произнёс — коротко, как и подобало человеку его нрава:
— Разумная мысль. Немногие из моих учеников додумываются до неё сами, полагаясь на то, что меч решит всё. Катана— оружие чести и последнего рубежа, но битва редко складывается так, чтобы решить её одним клинком.
С этого дня к обычным занятиям кэндзюцу прибавились новые уроки, и Дмитрий с прежним усердием, помноженным теперь на любопытство мастерового, привыкшего разбираться в устройстве любого инструмента, принялся осваивать иные виды оружия, каким владели самураи и рядовые воины клана. Первым по настоянию сэнсэя стало копьё-яри — оружие, которое, как объяснил старый мастер, решает исход большинства настоящих сражений куда чаще, чем меч: длинное древко, увенчанное узким, гранёным наконечником, позволяло держать противника на расстоянии, работать в строю плечом к плечу с товарищами и одинаково годилось, что знатному самураю, что простому пехотинцу-асигару. Дмитрий, привычный к работе с длинными рукоятями топоров и черенками разного плотницкого инструмента, довольно быстро освоил основы обращения с яри, хотя Мацудайра неизменно отмечал, что чувство дистанции у него пока хромает — привычка к близкой, почти интимной работе с деревом плохо готовила его к оружию, чьё главное достоинство состоит именно в длине. Следом сэнсэй взялся обучать его бо-дзюцу — искусству боя длинным деревянным шестом, и здесь-то плотницкое прошлое Дмитрия проявило себя в полную силу. Шест — простая, казалось бы, палка около двух метров длиной — в опытных руках превращался в оружие, способное отразить удар меча, сбить противника с ног, ткнуть в уязвимое место с точностью, мало уступающей клинку, а для человека, всю жизнь имевшего дело с деревянными черенками, шест оказался почти родным предметом. Мацудайра, наблюдая, как Дмитрий буквально за пару недель осваивает связки, на которые иным ученикам требовались месяцы, впервые за всё время знакомства позволил себе нечто похожее на одобрительную улыбку и заметил, что, доведись Дмитрию родиться в этой стране, из него вышел бы, пожалуй, мастер школы бо не хуже иных прославленных.
Третьим оружием, каким занялся Дмитрий, стала нагината — длинное древко с изогнутым, широким клинком на конце, традиционно связываемое здесь с обороной дома и семейного очага, но применяемое в бою и монахами-воинами, и пехотой ничуть не реже, чем копьё. Нагината давалась труднее прочего: изогнутое лезвие требовало иного чувства траектории, чем прямой клинок меча или острие копья, и Дмитрий не раз в сердцах вспоминал, как в прежней жизни точно так же осваивал непривычный инструмент — то ли фрезер, то ли новый вид стамески, — раз за разом промахиваясь, пока рука не запоминала верное движение. Мацудайра, впрочем, утешал его тем, что нагината — оружие, требующее не столько грубой силы, сколько терпения и постоянной практики.
Кроме этих трёх основных видов оружия, Мацудайра нашёл нужным показать ему и обращение с танто — коротким обоюдоострым ножом, какой самураи носили за поясом на случай ближнего боя, схватки в тесноте или последнего, отчаянного удара, если всё прочее оружие оказывалось потеряно, — а также познакомил, хоть и вскользь, с приёмами дзюттэ, короткой стальной дубинки с боковым крюком, какую использовали для обезоруживания противника и захвата, не убивая его, — оружия, более свойственного стражникам и блюстителям порядка, нежели воинам на поле боя, но, как заметил сэнсэй, полезного для человека, чьё положение при дворе иной раз требовало не убивать, а лишь усмирять. О кусаригама — серпе с цепью и грузом на конце, оружии, выросшем из простого крестьянского инструмента для жатвы, — Мацудайра пока говорить не спешил, сказав, что для такого оружия нужна твёрдая рука уже в основных дисциплинах, а Дмитрию до этого пока далеко, но добавил, что позже, если тот не оставит усердия, возьмётся показать и это.
Впрочем, при всей насыщенности воинских занятий, основным его делом в замке по-прежнему оставалось плотницкое и строительное мастерство, и с приходом весны работы у него, если это вообще было возможно, прибавилось. Едва сошёл снег, Хаттори Кадзуо, курировавший от имени даймё все хозяйственные и оборонительные дела клана, вызвал Дмитрия к себе и без долгих предисловий сообщил, что зимние дожди и ветра нанесли укреплениям немалый урон: в двух местах покосился частокол вдоль южной линии обороны, крыша одной из сторожевых вышек прохудилась настолько, что дождь заливал внутрь, а мост через ущелье — тот самый, что Дмитрий когда-то помогал укреплять наспех, готовясь к возможному нападению, — за зиму настолько расшатался под тяжестью снега и льда, что грозил в любой момент обрушиться под тяжестью гружёной телеги, не говоря уже об отряде вооружённых всадников.
Мост стал первой и самой неотложной заботой. Дмитрий, взяв с собой десяток крестьян и двух молодых плотников из замковой мастерской, провёл у ущелья добрую неделю, разбирая старую конструкцию и заново продумывая опоры — на этот раз не наспех, как перед лицом непосредственной угрозы, а основательно, с расчётом на годы службы. Он вспомнил всё, чему когда-то учился ещё в прежней жизни, читая о традиционных методах строительства мостов без единого гвоздя, — сложные соединения «в лапу» и «в шип», какими пользовались японские плотники веками, — и, хотя поначалу опасался, что не справится с подобной точностью в местных условиях, обнаружил, что руки, уже привыкшие к местному дереву и местным инструментам, справляются с задачей увереннее, чем он рассчитывал. Новый мост, законченный к середине мая, оказался не только прочнее прежнего, но и по-своему изящнее — крестьяне, впервые прошедшие по нему с гружёными телегами, качали головами и цокали языками, дивясь, как чужеземец сумел построить переправу, не уступающую тем, что возводили здешние потомственные мастера. Одновременно с ремонтом моста Дмитрий занимался и восстановлением обветшавшего частокола на южном рубеже обороны, помня разговор с даймё о войне между сторонниками юного наследника Хидэёси и приверженцами Токугавы Иэясу, какая рано или поздно могла разгореться в полную силу, решил не просто заменить сгнившие брёвна новыми, а усовершенствовать саму конструкцию защитных сооружений. Он предложил Кадзуо устроить вдоль всей линии частокола двойной ряд заострённых кольев с промежутком, засыпанным утрамбованной землёй и камнем, — решение, подсмотренное им ещё в прежней жизни на схемах средневековых европейских укреплений, но здесь, судя по одобрительному кивку Кадзуо, никому прежде не приходившее в голову, — что должно было сделать частокол куда устойчивее к артиллерийскому огню и напору штурмующих, если дело всё же дойдёт до осады. Работы по укреплению южного рубежа растянулись на добрых полтора месяца и потребовали не только плотницкого мастерства, но и организаторских способностей: Дмитрий впервые в жизни руководил бригадой из полусотни крестьян и подмастерьев, распределяя между ними задачи, следя за качеством исполнения и — что оказалось для него самым непривычным — разрешая споры и мелкие конфликты, неизбежно возникающие в столь большом коллективе людей, оторванных от полевых работ в самую горячую весеннюю пору.
