— И даймё согласился?
— Не сразу, — признался священник. — Он долго торговался с мама-сан, и в конце концов цену удалось сбить до полуторной, то есть до тридцати пяти моммэ. Но и это, как ты понимаешь, огромные деньги. Сигэнори-сама заплатил их не потому, что ему не жаль серебра, а потому что хотел показать тебе, насколько высоко он ценит твою работу и твою верность. И поверь мне, Дзимитори, он не делает подобных жестов просто так. Он вкладывает в тебя не только деньги, но и своё доверие — а это в здешнем мире дороже любого серебра.
Дмитрий долго молчал, обдумывая услышанное. Он чувствовал странную смесь благодарности и лёгкой неловкости от того, что на его удовольствие были потрачены такие средства. Мысль о том, что его ночь с Умэдзоно стоила столько же, сколько боевой конь, казалась ему почти абсурдной, но в то же время она показывала, насколько далеко он ушёл от своей прежней жизни, где самые дорогие вещи, которые он мог себе позволить, — это новый инструмент или редкая порода дерева.
— Я не знаю, как мне благодарить Сигэнори-сама, — сказал он наконец. — Такая щедрость выходит далеко за рамки того, что я мог бы ожидать.
— Ты уже отблагодарил его, — возразил Феррейра. — Своей работой, своими укреплениями, тем, что остался жив после нападения и продолжил строить дальше. В этом мире верность и труд ценятся выше золота, Дзимитори. Запомни это.
Дорога до Эдо заняла ещё почти пять дней, в течение которых кортеж миновал несколько крупных городов и множество небольших деревушек. Каждый новый отрезок пути приносил свои впечатления.
Однажды, на перевале, они встретили процессию другого даймё — того самого, чьи земли граничили с владениями Сигэнорри на востоке. Тот, узнав, что в свите Сакакибары находится чужеземец, о котором уже ходили слухи, потребовал, чтобы его представили. Дмитрий выдержал короткую беседу с этим вельможей, который с плохо скрываемым любопытством рассматривал его рост, цвет волос и непривычный разрез глаз. Вопросы были предсказуемы: откуда ты родом? Правда ли, что там, на севере, зимы длятся полгода? Правда ли, что у вас вместо домов — землянки, а в пищу идёт только мясо и грибы? Дмитрий, терпеливо отвечая, в очередной раз убедился, насколько искажёнными бывают представления о далёких странах даже у образованных людей.
В другой раз, когда кортеж остановился на ночлег в одном из прибрежных селений, где воздух пах морем и водорослями, к ним подошёл странствующий монах-комусо — тот самый, с флейтой сякухати, — и попросил милостыню. Сигэнорри распорядился выделить ему скромную сумму, и монах, поблагодарив, задержался на мгновение, вглядываясь в лицо Дмитрия с той странной пристальностью, которая заставила русского насторожиться. Но монах ничего не сказал, лишь поклонился и удалился, исчезнув в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появился. Феррейра, заметив это, шепнул Дмитрию, что среди таких бродячих отшельников иногда скрываются бывшие самураи или шпионы, и что лучше не задерживать на них взгляд дольше необходимого.
Наконец, на исходе шестого дня пути, кортеж подошёл к столице сёгуната — Эдо. Город открылся взгляду не сразу: сначала потянулись предместья, густо застроенные деревянными домами, перемежающимися с рисовыми полями и огородами. Затем дорога стала шире, лучше утрамбована, и по обе стороны её появились высокие заборы, за которыми угадывались сады и дворы богатых домов. Вскоре показались и стены замка сёгуна — массивные каменные укрепления, сложенные из огромных, тёсаных валунов, с башнями, чьи черепичные крыши вздымались к небу. Вокруг замка кипела жизнь: торговцы, ремесленники, самураи, носильщики, крестьяне с товарами — все они двигались в едином, слаженном потоке, управляемом множеством невидимых правил и обычаев.
Дмитрий, спешившись у ворот, где их встретили чиновники, отвечающие за размещение гостей, невольно замер, разглядывая эту суету. В его прежней жизни он бывал в крупных городах — Москве, Питере, даже в Париже, — но этот средневековый мегаполис, где не было ни машин, ни электричества, ни бетонных высоток, производил на него не меньшее впечатление. Всё здесь двигалось и дышало по-своему, подчиняясь ритмам, о которых он прежде мог только читать в учебниках.
— Добро пожаловать в Эдо, Дзимитори, — услышал он голос Феррейры, который, спешившись, стоял рядом, опираясь на свой бамбуковый посох, и с улыбкой наблюдал за его реакцией. — Здесь ты увидишь, как устроена настоящая власть в этой стране. И, если повезёт, даже сможешь поговорить с теми, кто эту власть олицетворяет.
Размещение в замке оказалось делом непростым. Даймё Сигэнорри, как один из влиятельных вельмож, имел право на покои в одном из внешних дворов замка — скромные по сравнению с апартаментами самого сёгуна, но достаточно просторные, чтобы вместить его свиту и прислугу. Дмитрия, как приближённого мастера, поселили в небольшой комнате рядом с покоями Феррейры, что было большой честью для человека его статуса. Чиновники, ведавшие размещением, встретили появление белого чужеземца с заметным любопытством, но не выказывали открытого удивления, привыкшие к тому, что при дворе можно встретить самых разных людей.
Уже в первый день по прибытии Дмитрий столкнулся с тем, что его внешность вызывала неподдельный интерес у других гостей замка. Пока Сигэнорри занимался формальными делами — представлялся сёгуну, обменивался приветствиями с другими даймё, — Дмитрий, оставленный на попечение Феррейры, оказался в центре внимания нескольких самураев из других провинций. Они смотрели на него с тем же смешанным чувством любопытства и настороженности, с каким когда-то смотрели на него крестьяне в прибрежной деревне, но их взгляды были острее, оценивающее, и Дмитрий чувствовал, что его рассматривают не как диковинку, а как возможного противника или союзника.
Феррейра, понимая это, держался рядом и при необходимости вмешивался, представляя Дмитрия как «искусного мастера из далёкой Московии, находящегося под личным покровительством Сакакибары Сигэнорри». При этих словах лица самураев становились чуть менее настороженными, но интерес не исчезал.
На второй день, когда Дмитрий уже начал привыкать к ритму замковой жизни, к нему пришёл сам Сигэнорри и, пригласив его пройтись по внутреннему саду, сказал:
— Завтра утром я буду докладывать Верховному правителю о состоянии обороны провинции. Он уже наслышан о том, что ты построил на нашей границе. Многие даймё, которые были здесь, слышали от меня о твоих укреплениях. Похоже, интерес к тебе в столице растёт, и Верховный правитель хочет видеть тебя лично.
Дмитрий почувствовал, как в груди шевельнулось что-то похожее на страх — не тот животный страх, что он испытывал во время нападения, а более холодный, рассудочный, связанный с пониманием того, что от этой встречи может зависеть его дальнейшая судьба.
— Чего он хочет от меня, Сигэнорри-сама? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Того же, что хотел я, когда впервые увидел тебя, — ответил даймё с лёгкой усмешкой. — Он хочет понять, насколько ты полезен. В его глазах ты — не просто чужак, а возможный инструмент, который можно использовать для укрепления власти. Или, наоборот, опасность, которую следует устранить. Поэтому будь осторожен в словах, но не показывай слабости. Он ценит силу, даже если она скрыта под личиной смирения.
Следующим утром, когда небо над Эдо только начинало светлеть, Дмитрий, облачённый в своё лучшее тёмно-синее кимоно с гербом Сакакибара, отправился вслед за Сигэнорри и Феррейрой в главный зал для аудиенций. Тот находился в самом сердце замка — огромное помещение с высоким потолком, подпираемым резными деревянными колоннами, с полом, устланным безупречными татами. Вдоль стен, на возвышениях, сидели самураи высшего ранга, а в центре, на широком помосте, восседал сам Верховный правитель.
Дмитрий, не смея поднять глаз, опустился на колени у входа и, следуя наставлениям Феррейры, коснулся лбом циновки. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким шелестом одежд и далёким пением птиц за открытыми сёдзи.
