Дмитрий ощутил, как внутри шевельнулась лёгкая неловкость, смешанная с благодарностью. Он уже понял к тому времени, что в этом мире даже самый щедрый дар никогда не был просто даром — за ним всегда стоял расчёт, намерение, воля господина, и потому отказ от подарка или недостаточно восторженная благодарность могли быть истолкованы как оскорбление. Но в данном случае, вспоминая ту ночь, проведённую в обществе Умэдзоно, он не находил в себе ни тени желания кривить душой: вечер этот действительно был для него чем-то небывалым, не имевшим аналогов в его прежней жизни, где близость была либо поспешной и неловкой, либо привычной и предсказуемой, но никогда — искусством.

Ждать пришлось недолго. Когда кортеж остановился на дневной привал у подножия невысокого холма, где под сенью старой криптомерии был разбит временный лагерь, к Дмитрию подошёл один из телохранителей даймё и, поклонившись, жестом пригласил следовать за ним. Его провели к небольшому шатру из плотной шёлковой ткани, что был разбит чуть в стороне от основных палаток, — здесь, на свернутых в несколько слоёв циновках, сидел Сакакибара Сигэнори, облачённый в простое дорожное кимоно тёмно-серого цвета, без парадных украшений, но с неизменным веером в руке. Рядом с ним, на небольшом бамбуковом столике, стояли две чашки с чаем и блюдо с сушёными сливами. Сигэнори жестом указал Дмитрию присесть напротив, и тот, помня наставления Феррейры о правильном поведении, опустился на колени с той долей сдержанной неловкости, что всё ещё была свойственна ему в таких церемониальных моментах, но уже не вызывала прежнего чувства полной беспомощности. Даймё некоторое время молчал, рассматривая его с той спокойной, оценивающей внимательностью, с какой смотрят на вещь, в которую вложены немалые средства и хотят убедиться, что вложение оказалось не напрасным.

— Дзимитори-сан, — начал он наконец, и голос его, как всегда, был ровным и неторопливым, но в нём, как показалось Дмитрию, проскальзывала лёгкая, едва уловимая насмешка — не злая, скорее добродушная, какая бывает у старшего, наблюдающего за младшим, который только начинает постигать тонкости жизни, — я слышал, что ты провёл незабываемую ночь в обществе таю Умэдзоно. Мне любопытно узнать, оправдала ли она твои ожидания. Всё ли девушка делала правильно? Понравилось ли тебе то, что ты увидел? Не было ли чего-то, что тебя смутило или разочаровало?

Дмитрий, хотя и был готов к подобному вопросу, всё же на миг задумался, собираясь с мыслями. Он понимал, что его ответ здесь — не просто личное мнение, а отчёт о том, как был потрачен дар господина. Поэтому он постарался, насколько позволял его ещё несовершенный японский, а там, где не хватало слов, помогал себе жестами и теми немногими английскими фразами, какие знал, — сказать всё так, чтобы даймё понял его искреннюю благодарность и восхищение.

— Сигэнори-сама, — произнёс он, низко кланяясь, — я не нахожу слов, чтобы выразить мою благодарность за этот невероятный подарок. В моей стране, в том мире, откуда я родом, у женщин нет таких утончённых манер, такого искусства беседы и внимания к гостю, какое я увидел у Умэдзоно. В моём мире всё проще, быстрее, грубее. А здесь, в этой стране, я впервые понял, что близость может быть не просто телесным удовлетворением, но и разговором души, искусством, которое требует долгих лет обучения. Умэдзоно была безупречна — от её приветствия до последнего жеста на прощание. Я чувствовал себя не просто гостем, а человеком, которого умеют ценить и понимать без лишних слов. Это был для меня не только отдых, но и урок — урок того, как много может значить внимание к другому человеку.

Сигэнорри слушал с лёгкой, понимающей улыбкой, и когда Дмитрий закончил, одобрительно кивнул, будто услышал именно то, что хотел.

— Хорошо, Дзимитори-сан. Ты ответил как человек, который не только получил удовольствие, но и сумел его оценить. Это редкость среди чужеземцев. Многие из тех, кто приезжает сюда с юга, видят в наших женщинах лишь игрушку для утоления похоти, не замечая ни их ума, ни их души. Ты же, судя по твоим словам, понял большее. Я рад, что мой выбор был верен.

Он сделал короткую паузу, взял со столика чашку с чаем и протянул её Дмитрию. Тот помня про ритуал, двумя руками принял её поклонившись и замер ожидая пока Сигэнорри не отпил первым из своей чашки и только потом сделал маленький глоток из своей и поставил её на место.

Даймё позволил себе ещё одну лёгкую усмешку и взмахнув веером удовлетворённо произне́с:

— Этот священник Феррейра я вижу оказал на тебя хорошее влияние. Ты уже не похож на белого варвара-чужестранца каким был, когда море выбросило тебя на берег, ты многому научился за это время и это похвально. Я доволен, что принял тогда решение сохранить тебе жизнь и дать возможность показать себя, как ремесленнику. Сейчас ты становишься всё больше похож на японца. Твой японский не безупречен, но теперь мы можем общаться почти без переводчика, а твои манеры поведения улучшаются день ото дня. Теперь, когда ты отдохнул и набрался сил, нам предстоит нелёгкий путь до Эдо. Там, при дворе сёгуна, тебя будут рассматривать с куда большим любопытством, чем здесь, в провинции. Будь готов к вопросам, к пристальным взглядам, к тому, что о тебе могут судить по первому впечатлению. Но помни: ты — мой человек, ты носишь мой знак, и потому любое неуважение к тебе будет неуважением ко мне. Держись с достоинством, но без гордыни — и ты сможешь многого добиться при дворе.

Дмитрий снова поклонился, благодаря за совет, и, получив разрешение удалиться, вернулся к своей лошади, где его уже ждал Феррейра.

Оставшуюся часть дня они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Дорога петляла между холмов, открывая то виды на далёкие горные цепи, то на прибрежные равнины, где белели паруса рыбацких лодок. Только к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые тона, Феррейра, подъехав ближе, заговорил, понизив голос так, чтобы его слышал только Дмитрий:

— Ты, наверное, догадываешься, что подобный подарок, как тот вечер с той куртизанкой, стоит немалых денег. И я хочу, чтобы ты знал, сколько именно заплатил за тебя Сигэнори-сама, чтобы ты мог оценить всю щедрость этого жеста и не тратил эти деньги попусту, если когда-нибудь окажешься в подобном положении сам.

Дмитрий удивлённо поднял брови. Он, конечно, предполагал, что услуги куртизанки высшего ранга не дёшевы, но конкретная цифра была для него такой же загадкой, как и всё, что касалось здешней экономики.

— В этом мире, Дзимитори, — продолжал священник, — плата за подобные услуги редко измеряется деньгами в привычном для нас смысле. Здесь в ходу рис, шёлк, серебро, а иногда и земельные наделы. Но в данном случае Сигэнори-сама расплатился серебряными монетами — моммэ. Один моммэ равен примерно трём с половиной золотым риё, а риё, в свою очередь, — это монета, на которую можно было купить около ста восьмидесяти килограммов риса. Стоимость вечера с таю зависит от её статуса, от места, от длительности встречи и от того, какие дополнительные услуги она предлагает.—Феррейра помедлил, словно собираясь с духом.— Обычно таю такого уровня берут от десяти до двадцати моммэ за вечер. Но Умэдзоно — одна из самых знаменитых в этом городе, и её услуги ценятся дороже. Когда мама-сан, хозяйка агэя, узнала, что клиентом будет белый варвар из далёких северных земель, она, по слухам, была сначала удивлена, а потом, смекнув, что подобная редкость требует особого подхода, взвинтила цену вдвое. Она потребовала пятьдесят моммэ за одну ночь.

Дмитрий присвистнул сквозь зубы, чем вызвал лёгкую усмешку священника.

— Пятьдесят моммэ, — повторил он, пытаясь осмыслить эту цифру. — И сколько это в переводе на наш, европейский счёт?

— Приблизительно, — ответил Феррейра, — это цена хорошего боевого коня или нескольких десятков кусков шёлка высшего качества. Для простого крестьянина это сумма, которую он не заработает за всю свою жизнь. Даже для зажиточного самурая это не пустяк.