— Я тот, кто собирается свернуть ему шею, — тихо, но с такой звериной уверенностью произнес Нико, что у Кости по спине побежали мурашки. — Не ради спасения человечества, я не святой и никогда им не был. Но этот город — мой сектор. Вы — мои люди. А Красовский допустил фатальную ошибку, когда решил, что может угрожать моей территории и бить по тем, кто стоит за моей спиной. Я уезжаю в Москву. Завтра ночью. И вернусь только тогда, когда его башня сгорит дотла.

На кухне снова стало тихо. Сквозь выбитое стекло затягивало мокрый снег, падавший на остывающие ботинки наемников.

Костя долго сидел неподвижно, уставившись в пустую кружку. Парень потер воспаленный глаз, поправил изоленту на переносице, а затем медленно поднял голову. В его помятом, бледном лице впервые за все время проступила странная, упрямая твердость — та самая, с которой непризнанные гении идут на конфликт с ректоратом:

— Знаешь, что самое паршивое в плохом кино, Осеев? — хрипло произнес режиссер. — Когда герой во втором акте узнает страшную тайну, пугается, пакует чемодан и уезжает в деревню к бабушке, бросая весь сюжет псу под хвост. Это ломает арку персонажа. Это выглядит дешево и фальшиво.

Костя поднялся на ноги, расправил плечи своего растянутого болотного свитера и посмотрел на лежащие у плиты тела:

— Моя мать в Каменске останется жива только в том случае, если этот столичный упырь сдохнет раньше, чем отдаст приказ. Так что катись в свою Москву и делай то, что должен. А здесь… здесь мы как-нибудь продержимся. В хорошем сценарии главных героев на полпути не бросают.

Нико едва заметно улыбнулся краешком губ. Этот нелепый, вечно похмельный студент с разбитой бровью обладал душой покрепче многих вассальных лордов, которых архимаг знал в прошлой жизни.

Марина молча развернулась, подошла к мойке и взяла старое цинковое ведро.

Включив кран, девушка набрала ледяной воды, достала из-под раковины засаленную половую тряпку, бросила ее в ведро и решительно закатала рукава своего светлого кардигана до локтей.

— Ты чего делаешь? — опешил Костя.

— Полы мою, — спокойно, без единой слезинки в голосе ответила Марина, опускаясь на колени прямо перед темно-красной лужей у разделочного стола. — Скоро шесть утра. Скоро проснется тетя Клава с первого этажа, девчонки из сорок второй пойдут чайник ставить. Если они увидят эту бойню, начнется такой визг, что конвой из Москвы приедет раньше, чем Нико доберется до вокзала.

Девушка с силой отжала тряпку, оставляя на руках серые разводы, и посмотрела на парней снизу вверх:

— Хватит языками чесать, спасатели мира. Тащите мешки под мусор и помогите убрать железо. Если мы в одной лодке, значит, грести будем вместе.

«Клянусь бездной, — с искренним восторгом прошептал Малик в голове мага. — Какая женщина! Какая практичность! Осеев, если ты вернешься из столицы без обручального кольца из черного адаманта, я лично аннулирую твою подписку на наш каталог».

Нико не стал отвечать демону. Юноша стянул с плеч кейп, аккуратно повесил его на спинку стула и молча шагнул к телам ликвидаторов, чтобы помочь друзьям замести последние следы ночной бури.

В полуподвале кузницы «Северного Клыка» стояла плотная, сосредоточенная тишина, сквозь которую ровно и басовито гудело раздуваемое пламя большого горна.

Здесь пахло прокаливаемым песком, едкой бурой, машинной смазкой и сырым осенним сквозняком, изредка пробивавшимся сквозь низкие забранные решетками продухи под самым потолком. После утреннего штурма ОМОНа и разгрома в райотделе входная дверь ангара была временно прихвачена толстыми стальными уголками на мощных болтах, а вдоль кирпичных стен выстроились массивные ящики с инструментом.

Звон молотков по наковальням звучал размеренно, без суеты. Удар, короткая пауза, глухое шипение остужаемого металла.

Борис стоял у верстака, орудуя тяжелыми слесарными клещами. Кузнец успел переодеться в плотную брезентовую куртку, из-под которой виднелся темный шерстяной воротник, а на широком закопченном лице застыло суровое, хмурое выражение. Мужик периодически поглядывал на расстеленную на верстаке грубую холщовую ветошь, где ровным рядком лежали толстые полосы электротехнической меди.

Нико сидел на высокой деревянной колоде напротив, не снимая своего длинного темного пальто-кейпа.

Юноша держал на коленях стальную плиту, аккуратно выводя на заготовках сложную вязь арканных знаков с помощью тонкого каленого зубила. Каждый удар маленького молотка по бойку сопровождался не просто механическим нажимом: в мягкий податливый металл вливалась тугая струя спрессованного воздуха третьего круга, намертво связывающаяся с кристаллической решеткой меди.

— Сидеть на заднице в этой норе и ждать гостей больше нельзя, дядь Борь, — не отрывая взгляда от серебрящейся под резцом полосы, произнес Нико. — Ночные жмурики на общажной кухне — только первая ласточка. Вадим понял, что ментами меня не взять, а значит, следующий удар будет без предупреждений и без судебных приставов. Он может просто прислать пару фургонов с баллонами хлора под окна или заложить заряд в подвал жилого корпуса.

Борис сплюнул под ноги, шумно выдохнув сквозь прокуренные усы:

— Знаю я такие методы. В девяностые на карьерах похожие деятели целые бригады в бетон закатывали, глазом не моргнув. Только куда ты дернешься против такой махины, студент? У него за спиной миллиарды, ЧОПы по всей стране и половина министерств на коротком поводке.

— Вот именно поэтому глухая оборона — прямой путь на кладбище, — Нико отложил зубило, подняв готовую медную полосу на уровень глаз. — На его территории правила диктует он, пока мы сидим по углам и отбиваемся от мелких сошек. Чтобы перекрыть вентиль, нужно отрезать змее голову прямо в ее гнезде. Я еду в Москву. Завтра утром он должен думать не о том, как снести училище, а о том, как спасти собственную шкуру.

Кузнец на секунду замер, затем опустил клещи на наковальню и тяжело посмотрел на парня из-под седеющих бровей.

В глазах старого мастера не было страха — лишь глубокое, мрачное понимание того, какую цену обычно платят за подобные вылазки.

— Один пойдешь? — коротко спросил Борис.

— В столице толпа только мешает. Один вход, один удар, один выход. Но мне нужно быть уверенным, что за спиной не останется пепелища. Пока меня не будет, этот город должен превратиться в закрытую крепость.

Нико протянул кузнецу заготовку:

— Грей в горне до вишневого, дядь Борь. Только не пережги, медь поплывет. Нужно посадить на круг и свести концы внахлест.

Работа закипела слаженно, точно по отработанной армейской схеме.

Медь была выбрана не случайно: чистый металл обладал наивысшей проводимостью не только для электрического тока, но и для тонких эфирных вибраций. Нико наносил на внешнюю сторону каждого браслета защитные глифы Небесного Престола — замкнутый ветряной контур, работающий по принципу клетки Фарадея для человеческого сознания.

Когда раскаленный обруч погружался в чан с мыльной водой, парень накрывал пар ладонью, вбивая в остывающую структуру микроскопические капли сжатого вакуума. Любая ментальная атака, любая попытка внушения или пси-сканирования со стороны Красовского при контакте с таким экраном должна была разбиваться о встречный вихревой резонанс, вызывая обратный удар в голову нападающего.

К полудню на верстаке тускло поблескивали четыре массивных, идеально подогнанных браслета.

Тяжелые медные кольца с глубокой чеканкой напоминали древние воинские наручи, но легко прятались под манжетами обычных курток или свитеров.

Тяжелая железная створка полуподвала глухо стукнула, и по винтовой лестнице торопливо спустились трое.

Впереди шел Данила «Кабан» — огромный, широкоплечий парень с портовым загаром и свежим желто-зеленым кровоподтеком на скуле, заработанным во время утренней облавы ОМОНа. За ним следовали Марина в своем светлом кардигане, накинутом поверх теплой фланелевой рубашки, и бледный, осунувшийся Костя, судорожно сжимавший ремень чехла с видеокамерой.