При звуке открывающейся двери Костя вздрогнул, медленно повернул взъерошенную голову и уставился на вошедшего соседа сквозь треснувшее стекло.

— Осеев… — трагическим шепотом простонал будущий мэтр кинематографа, прижимая ладонь к больной скуле. — Ты где шлялся всю ночь? Я тут умираю от экзистенциального похмелья и творческого кризиса, а тебя черти носят. Свари кофе, а? Настоящего, черного, как совесть нашего декана. У меня руки трясутся, я до розетки вилку донести не могу, искры летят.

Нико молча снял кепку, бросил ее на тумбочку и стянул олимпийку, аккуратно вешая ее на спинку стула. Ткань была чистой, пахла утренней свежестью и ничем не выдавала того факта, что еще час назад ее владелец резал бронированные микроавтобусы на куски посреди соснового бора.

— Опять вчера дешевый портвейн глушил, гений сцены? — Нико набрал в чайник воды из-под крана и щелкнул тугой кнопкой питания.

— Не глушил, а искал вдохновение для третьего акта, — обиженно буркнул Костя, осторожно щупая свой подбитый глаз. — Слушай, а те амбалы у котельной… Они ведь больше не придут, как думаешь? Я всю ночь в окно пялился, каждый шорох за чистую монету принимал. Казалось, сейчас дверь с петель снимут и меня в багажнике на стройку повезут.

Нико достал из шкафчика банку с растворимым порошком, насыпал две щедрые ложки в кружку друга и залил крутым кипятком.

Густой терпкий пар наполнил тесную комнату, смывая остатки дорожной тревоги.

— Не придут, Костик, — парень поставил дымящуюся кружку перед носом приятеля и мягко хлопнул его по плечу. — Уехали твои амбалы. Срочный отзыв в столицу по семейным обстоятельствам. Пей давай, через двадцать минут Широков на сцендвижении из нас всю душу вытрясет, если опять на разминку опоздаем.

Костя с блаженным стоном обхватил горячую кружку ладонями, сделал первый жадный глоток и благодарно прищурился сквозь изоленту:

— Святой ты человек, рыжий. Злой, как черт, дерешься как спецназовец, но кофе варишь божественно.

Нико лишь усмехнулся, глядя в окно, где над серыми крышами общежитий наконец поднималось холодное октябрьское солнце.

Трасса была чиста, каратели стерты в порошок, а впереди маячил филиал «Цитадель-Гаранта», до которого оставалось сделать всего один решительный шаг.

За распахнутыми высокими окнами репетиционного зала моросил мелкий, липкий дождь, размывая контуры облетевших кленов во внутреннем дворе училища.

Внутри же воздух казался почти осязаемым, густым и душным. Здесь десятилетиями копился въедливый, специфический театральный дух: сухая пыль тяжелых бархатных кулис, терпкий, химозный запах дешевого лака для волос «Прелесть», запах канифоли, которой натирали подошвы балеток, и кислый пот десятка взвинченных до предела студентов. Старый «елочный» паркет, давно потерявший лаковое покрытие, жалобно и скрипуче взвизгивал под каждым шагом, отзываясь на малейшее движение. Вдоль дальней стены выстроились второкурсницы в черных трико: прижавшись к балетному станку, они наспех поправляли шпильки в растрепанных пучках и напряженно переглядывались. До распределения ролей на городской молодежный смотр оставалось меньше часа, и градус нервозности в помещении легко мог соревноваться с давлением в паровом котле.

Нико стоял посреди зала, удерживая перед грудью круглый бутафорский поднос из крашеной фанеры.

Контраст между тем, что происходило вокруг, и тем, чем закончилась эта ночь на загородной трассе, едва не вызывал у мага глухую усмешку. Меньше четырех часов назад он вжимал наемника в помятый колесный диск микроавтобуса, срывал с чужой плоти пси-амулеты Вадима и вгонял тонны искореженного свинца и стали в сингулярность раскаленного вакуума. Его ноздри все еще помнили терпкий, кислотный привкус тухлого озона и гари.

А сейчас юноша изображал слугу в классической итальянской комедии масок, стараясь не раздавить хлипкое деревянное блюдо пальцами, способными ломать бронированные пластины.

— Осеев! Ради всего святого, опусти плечи! — Аркадий Семенович Широков метался перед строем студентов, нервно подергивая концы широкого шелкового шарфа брусничного цвета. Педагог по сцендвижению был сегодня похож на взвинченную цаплю: узкие трикотажные брюки подчеркивали чрезмерную сухопарость ног, а в залысинах на висках блестели капли пота. — Ты несешь поднос так, будто там лежит отрубленная голова твоего кровного врага! Где легкость в коленях? Где лукавство плебейского ума, где полет комедии дель арте?! Ты же слуга! Ловкий, вертлявый, голодный пройдоха! А в тебе сейчас столько тяжести, будто ты только что лично зарыл взвод солдат на полковом кладбище!

— Пытаюсь прочувствовать классовую ненависть к господину, Аркадий Семенович, — ровным тоном отозвался Нико, чуть смещая центр тяжести и удерживая поднос на кончиках трех пальцев.

— Не надо ее чувствовать, ее надо играть! — взвизгнул Широков, картинно всплеснув руками с длинными тонкими пальцами. — Легче, Нико, легче! Шаг с носка, бедро расслаблено, поклон с полуоборота! Посмотри на своего товарища! Вот где порыв, вот где внутренняя трагедия угнетенного сословия!

«Товарищ» стоял у картонной ширмы, изображавшей фасад венецианского трактира, и представлял собой зрелище поистине душераздирающее.

Костя явился на репетицию в своем неизменном, свисающем почти до колен болотном свитере, на переносице сиротливо держались очки, перемотанные синей изолентой, а под левым глазом наливался всеми оттенками спелой сливы грандиозный, выпуклый фингал. Рассеченная накануне бровь была неровно стянута белым аптечным пластырем, из-под которого виднелась бурая корка запекшейся крови.

Почувствовав внимание мэтра, будущий режиссер мгновенно выпрямился, поправил сползающую оправу и трагически выкатил вперед челюсть:

— Аркадий Семенович, вы совершенно напрасно требуете от Осеева мещанского порхания! — патетически провозгласил Костя, взмахнув засаленным блокнотом. — Гольдони в двадцать первом веке не может быть просто водевилем про жареную куропатку и чаевые! Это пошлость! Слуга — это персонификация экзистенциального ужаса перед грядущей энтропией! Поднос в его руках — не посуда, это метафора крышки гроба, на которой общество потребления несет свои последние иллюзии! Мы должны ломать форму! Ритм должен быть рваным, агонизирующим, как пульс умирающего титана!

В зале повисла звенящая, неловкая тишина. Девчонки у станка прыснули в кулаки, а Широков медленно, с пугающей театральной грацией замер на одной ноге. Лицо преподавателя начало медленно наливаться нездоровым багровым румянцем, поднимавшимся от шелкового шарфа к корням поредевших волос.

— Метафора… чего? — раздельно, зловещим шепотом переспросил Аркадий Семенович.

— Энтропии, — уверенно повторил Костя, не заметив опасности. — Я набросал режиссерскую экспликацию к смотру. Нико должен выходить не с улыбкой, а под скрежет ржавого железа, босиком, с перебинтованными кистями…

— Вон, — тихо уронил Широков.

— Что?..

— Вон отсюда, Птицын! — взорвался педагог, сорвав с шеи шарф и яростно хлестнув им по воздуху. — Вон из зала! Вон из училища! Ты посмотри на свою физиономию, режиссер недоделанный! Ты в зеркало сегодня заглядывал?! Я тридцать лет выпускаю артистов на сцену, но такого бандитского притона на репетициях классического репертуара не потерплю! Вы думаете, дирекция не в курсе ваших ночных похождений возле котельной?! До меня уже дошли слухи! Сломанные челюсти, разбитые бутылки, потасовки с городскими отморозками за гаражами!

Широков сделал два быстрых, шипящих шага в сторону оцепеневшего Кости, тыча в него сухим пальцем:

— Петр Сергеевич в реанимации с обширным инфарктом, здание собираются сносить под чертову коммерческую застройку, комиссия из министерства сидит на чемоданах, а студенты второго курса устраивают гладиаторские бои в спальных районах! Да я вас обоих к вечеру представлю на отчисление с волчьим билетом! Без права восстановления! Марш отсюда, пока я лично не вызвал охрану!