Костя судорожно сглотнул, прижав блокнот к груди, и растерянно посмотрел на соседа.

Нико понял, что градус истерики преподавателя преодолел черту, за которой обычные студенческие оправдания уже не работают. Потерять статус студента прямо сейчас означало лишиться общаги, привычного прикрытия и привлечь к себе лишнее внимание местных органов раньше, чем удастся добраться до филиала «Апекса».

Архимаг сделал плавный, абсолютно неслышный шаг вперед.

Тончайшая воздушная подушка под подошвами кед погасила привычный скрип рассохшихся половиц. Нико не стал повышать голос или спорить. Он мягко развернул плечи, перехватил фанерный поднос левой рукой, заведя правое запястье за спину, и скользнул в полупоклон.

Движение вышло настолько выверенным, текучим и неестественно точным, словно в теле юноши не было суставов — лишь упругие стальные пружины. Направляя потоки воздуха вдоль лопаток, Нико сымитировал идеальный, математически безупречный поклон флорентийского придворного слуги шестнадцатого века, зафиксировав наклон корпуса ровно на сорок пять градусов. Бутафорское блюдо замерло в воздухе параллельно полу без малейшего колебания, будто лежало на мраморном столе.

Широков осекся на полуслове. Крик застрял у него в гортани, глаза педагога округлились, а рука с зажатым шарфом так и осталась висеть в воздухе.

Взгляд мастера сцендвижения, наметанный на тысячи чужих ошибок, не мог не оценить чудовищную сложность этой связки: такое распределение веса при расслабленных икроножных мышцах было доступно разве что премьерам Мариинского театра после пятнадцати лет ежедневной муштры.

— Прошу прощения за пылкость Константина, Аркадий Семенович, — не поднимая головы, негромко и бархатно произнес Нико. — Он слишком буквально воспринял ваши слова о поиске внутреннего конфликта персонажа. Синяк — досадная случайность на темной лестнице, не более. Мы исправим подачу. Слуга будет легким. Обещаю.

Педагог несколько секунд тяжело дышал через нос, пытаясь вернуть утраченное душевное равновесие. Пальцы мужчины судорожно сжали шелковую ткань, затем он медленно выдохнул, оправил жилетку и смерил рыжего студента сложным, подозрительным взглядом:

— Центровка… Боже мой, какая идеальная центровка поясничного отдела… Где ты это взял, Осеев? Тебя словно подменили за эти выходные.

Широков нервно дернул щекой, махнул рукой в сторону кулис и отвернулся к зеркалам:

— Перерыв пятнадцать минут. Птицын — приложи к глазу что-нибудь холодное и не попадайся мне на глаза в этом нелепом рубище. Осеев — закрепи связку в ногах. Если на контрольном прогоне собьешь дыхание, лично вышвырну со смотра. Все, свободны.

Студенты облегченно выдохнули. Девушки у станка зашептались, торопливо обуваясь в уличную обувь и направляясь к выходу в коридор, чтобы успеть покурить на пожарной лестнице до звонка.

Костя, понурив голову и шмыгая носом, поплелся в сторону буфета на поиски льда.

Нико положил фанерный поднос на подоконник, стянул кепку, пригладив влажные от духоты рыжие волосы, и вышел в полутемный коридор второго этажа. Здесь пахло сыростью, старыми обоями и заваренным в учительской чаем. Вдоль стен выстроились гипсовые бюсты античных драматургов, исписанные мелким студенческим почерком, а под потолком тускло мигала длинная люминесцентная лампа, роняя холодный свет на потертый коричневый линолеум.

— Далеко собрался, герой подпольного партера? — раздался тихий, насмешливый, но напряженный голос из-за массивной колонны у запасного выхода.

Нико обернулся.

У окна, прислонившись бедром к широкому деревянному подоконнику, стояла Марина. Девушка уже успела переодеться после утренней лекции по истории искусств: на ней был теплый шерстяной кардиган крупной вязки цвета топленого молока, темные джинсы и мягкие замшевые ботильоны. Густые каштановые волосы падали на плечи тяжелыми волнами, а в руках она держала небольшую холщовую сумку с конспектами.

Но лицо Марины было совсем не тем беззаботным, каким оно казалось в лагере у монастырского костра. Тонкие брови сошлись к переносице, карие глаза смотрели на юношу в упор — цепко, внимательно и с неприкрытой, затаенной тревогой.

— Воздухом выйти подышать, — Нико чуть улыбнулся одними уголками губ, подходя ближе. — Аркадий Семенович сегодня в ударе. Еще немного, и начал бы вещать стихами.

— Перестань зубы заговаривать, Нико, — девушка шагнула навстречу, сокращая дистанцию, и решительно перехватила его правую руку за запястье.

Ее пальцы были теплыми, сухими и удивительно сильными для студентки истфака. Марина развернула ладонь юноши тыльной стороной вверх.

Несмотря на регенерацию и защитную ткань олимпийки, грубая ночная работа по выбиванию автоматического оружия и детонации патронников оставила свои следы. Кожа на костяшках указательного и среднего пальцев была сбита до темно-багровой корки, а в складках возле ногтей еще виднелись мелкие серые точки въевшейся пороховой копоти, которую не успело смыть мыло в общажном умывальнике.

— Это что такое? — тихо спросила она, проводя подушечкой пальца по свежей ссадине.

— Спортивный инвентарь в кузнице таскал, — не моргнув глазом, соврал Нико. — Уголок сорвался, железо старое, ржавое. Ерунда, за пару дней затянется.

— В кузнице, значит, — Марина подняла на него взгляд, и в ее глазах блеснула неподдельная горечь. — А Костя, видимо, о наковальню глазом приложился? Нико, ты за кого меня принимаешь? За дурочку с первого курса, которая дальше своих черепков на раскопках ничего не видит?

Девушка отпустила его руку, но не отступила ни на шаг, вглядываясь в черты его лица с пугающей проницательностью:

— Ты изменился. Не просто подкачался или прическу сменил. Ты ходишь так, будто вокруг тебя минное поле. Взгляд… У тебя глаза стали другими, Нико. На фестивале, когда этот жуткий мужик в кашемировом пальто стоял у джипа, ты смотрел на него не со страхом — ты смотрел на него как зверь, который прикидывает, куда вцепиться. А сегодня утром Костик приполз в училище белый как полотно, шарахается от собственной тени и твердит, что вы просто упали на лестнице!

Марина нервно перевела дыхание, понизив голос почти до шепота, в котором зазвенели слезы:

— Борис в мастерской трубку не берет, скидывает. По городу слухи ползут, что училище на днях силой оцепят. Скажи мне правду, Осеев. Во что ты влез? Это криминал? Тебя заставляют? Если у тебя долги или проблемы с теми типами из Москвы…

«О, какая драма, какие надрывные интонации провинциального театра! — мгновенно прорезался в сознании ленивый, притворно всхлипывающий голос Малика де Сада. — Я прямо вижу эту афишу: "Любовь и арматура: трагедия в двух действиях". Сотри ей память, Нико. Тридцать очков за каплю "Сладкого забвения", и барышня пойдет сушить гербарий с блаженной улыбкой на устах. Зачем тебе эта сентиментальная обуза?»

«Заткнись, Малик», — холодно оборвал парень демона в мыслях.

Нико смотрел на стоящую перед ним девушку.

В прошлой жизни сотни лет пролетели в ледяном вакууме цитадели Кель. Вокруг великого магистра Небесного Престола всегда кружились тысячи существ: могущественные архимаги, вассальные лорды, фанатичные послушники ордена, наемные клинки и наложницы. Но вся эта масса плоти держалась исключительно на трех столпах: страхе, выгоде и нерушимых арканных клятвах, запечатанных кровью на пергаменте. Никому и никогда за целый век не пришло в голову просто подойти к нему, взять за сбитые в кровь пальцы и спросить, почему ему больно.

Там он был несокрушимым титаном, стихийным тараном, от которого ждали лишь победы над чудовищами. Слабость или сомнение означали гибель всего фронта.

А здесь, на обшарпанном линолеуме провинциального училища, обычная девчонка дрожала от холода и страха за его жизнь, не требуя взамен ни золота, ни защиты от прорыва Бездны.

В груди, под тяжелой броней артефактной олимпийки, где мерно гудел темный вихрь второго ранга, что-то дрогнуло. Старая ледяная корка, сковывавшая душу столетнего полководца, дала тонкую, едва заметную трещину, сквозь которую пробилось простое, забытое человеческое тепло.