Нико медленно поднялся на ноги.

Ветровка от «Malik Gray» тихо шелестнула, расправляясь на широких плечах. Ветер на краю высотки внезапно затих, словно испугавшись той тяжелой, ледяной пустоты, которая на мгновение выплеснулась из груди парня.

— Пусть едут, — спокойно произнес маг. — Меньше времени уйдет на поиски. В общежитие они не войдут. Я встречу их на трассе.

— Какая уверенность, какая дешевая голливудская поза! — Малик театрально взмахнул руками, и голограмма планеты с тихим хлопком схлопнулась, рассыпавшись дождем тусклых багровых искр.

Демон поднял свой хрустальный бокал высоко над головой, салютуя ночному небу, спящему внизу городу и надвигающейся буре:

— Ну что ж, мой ветреный мясник. Занавес первого акта опустился. Зрители разогреты, кровь пролилась, декорации расставлены идеально. За досрочную, болезненную и в высшей степени нелепую кончину этого скучного, унылого мирка! Да восторжествует дурной вкус и чистое насилие!

Нико криво усмехнулся, глядя на паясничающего духа.

Парень медленно размял пальцы правой руки, вытянул ладонь вперед, в сторону темного горизонта, где над рекой клубились тяжелые свинцовые тучи, и коротко выдохнул сквозь зубы.

На кончиках его пальцев не было видно пламени или вспышек. Воздух просто сжался в тончайшую, невидимую глазу пластину толщиной в долю микрона, в которую вплелась черная искра энтропии Бездны.

Вж-ж-жих!

Без единого звука, не потревожив даже пыль на бетонной плите, микроскопический серп демонического шторма сорвался с ладони и полоснул по ночному небу.

В полукилометре над городом тяжелая, низко висящая дождевая туча вдруг дрогнула и ровной, геометрически идеальной линией разошлась надвое, обнажив на пару секунд бледный, равнодушный диск луны, после чего рваные края облаков снова сомкнулись в темноте.

Нико смял пустой картонный стаканчик в кулаке и небрежно бросил его в сторону выхода на чердак.

В серебряных глазах под козырьком кепки вспыхнуло и погасло чистое, голодное пламя хищника, почуявшего свежую тропу.

— Первый акт окончен, де Сад, — негромко произнес рыжий, натягивая капюшон и шагая к темному дверному проему крыши. — А теперь пошли. Нам еще нужно успеть на утреннюю пару по сцендвижению. Не хочу расстраивать Аркадия Семеновича плохой растяжкой.

Охота началась.

Осенний ливень лупил по ржавой жести ангара с такой яростью, будто на небесах прорвало водопроводный коллектор. Вода хлестала в щели между плитами перекрытия, шипела на остывающих обрезках уголков и стекала по закопченным кирпичным стенам жирными черными ручьями.

В кузнице «Северного Клыка» стоял тяжелый, вековой дух: смесь жженого коровьего рога, которым по старинке цементировали мелкие поковки, сырого древесного угля, кислой окалины и отработанного дизельного масла. Этот запах намертво въедался в поры, в одежду и в легкие, вытесняя любой намек на уличную свежесть.

Борис сидел на низкой дубовой колоде возле верстака, неторопливо натирая куском засаленного войлока массивный кованый топор. На мужике был все тот же просмоленный кожаный фартук поверх полинявшей майки, волосатые плечи лоснились от въевшейся сажи, а в зубах дымила дешевая папироса, роняя пепел прямо между широко расставленных растоптанных кирзовых сапог.

Когда тяжелая створка ворот скрипнула, впуская внутрь порцию ледяной мороси, кузнец даже не поднял головы.

— Закрой, сквозит, — прохрипел мужик сквозь зубы, не вынимая папиросы. — Сказал же днем: тренировок до понедельника не будет, народ по домам отлеживается после монастыря. Если за забытыми перчатками приперся, вон в том углу пошарь, под брезентом.

— Не за перчатками, дядь Борь, — раздался спокойный голос от входа.

Борис замер. Тряпка в его широкой ладони остановилась.

Кузнец медленно поднял тяжелый взгляд из-под кустистых, тронутых сединой бровей. У порога стоял Нико. С капюшона его темной графитовой олимпийки на битый бетон падали редкие капли, но сама ткань странным образом оставалась сухой, сбрасывая влагу, словно жирная гусиная спина. Под мышкой юноша держал продолговатый сверток, грубо замотанный в кусок старой мешковины и перетянутый пеньковой бечевкой.

— Ты время видел, студент? — Борис прищурился, сплюнув табачную крошку на пол. — Три часа ночи. Нормальные пацаны в твоем возрасте сейчас девок по общагам щупают или пиво в ларьках стреляют. А ты по промзонам шастаешь, как кот помойный. Случилось чего?

— Случилось, — Нико подошел к наковальне, положил сверток на холодное зеркало металла и одним движением распустил узел.

Ткань разошлась в стороны.

На верстаке тускло блеснули останки недавних сражений. Сверху лежал широкий, грубо срубленный фальшион из рессорной стали — тот самый тесак, которым Нико в сосновом бору расколол черепную коробку шестиногого вожака. Металл возле острия пошел сизыми и фиолетовыми разводами побежалости от чудовищного кинетического удара, а на обухе виднелась глубокая продольная трещина. Рядом сиротливо покоились два куска турнирного спадона, переломленного пополам.

Борис нахмурился. Он неторопливо поднялся с колоды, подошел к наковальне и взял в руки обломок легкого меча.

Пальцы мастера, привыкшие чувствовать скрытые пороки железа, медленно прошлись по линии излома.

— Высокоуглеродистая рессора, зонная закалка… — пробормотал кузнец, и голос его потерял привычную напускную грубость. — Сталь лопнула не по раковине. Ее скрутило. Будто клинок зажали в гидравлический пресс и крутанули на девяносто градусов за долю секунды. А с тесаком моим что сотворил? Я его из рессоры товарного вагона ковал, им рельсы рубить можно! Обух по шву пошел… Осеев, ты куда этот фальшион засовывал? В карьерный экскаватор на полном ходу?

— Почти, — не стал спорить Нико, глядя кузнецу прямо в переносицу. — Встретил в лесу очень упрямое препятствие. Мне нужен новый инструмент, Борис. И нужен прямо сейчас.

— До утра не подождет? — хмыкнул мужик, но в глазах его промелькнуло что-то новое.

Кузнец давно подметил, что за последние дни этот щуплый рыжий парень изменился до неузнаваемости. Дело было не в плечах, которые расправились, и не в походке, ставшей бесшумной, как у сытого волка. Изменился сам стержень. Перед Борисом стоял не мальчишка-актер, мечтавший об эльфийских луках, а человек, знающий точную цену выпущенным кишкам и расколотым черепам. Так смотрели старые штрафники и каторжане, повидавшие такую грязь, о которой приличным людям вслух не рассказывают.

В голове у Нико тем временем тикал безжалостный хронометр. До того момента, как передовой отряд карателей Красовского въедет в городские предместья, оставалось чуть меньше сорока часов. Встречать профессионалов с огнестрелом и пси-оберегами с голыми руками или обломком кухонного ножа было верхом глупости.

— До утра не подождет, — отрезал Нико. — У меня цейтнот. За работу заплачу.

— Да пошел ты со своими копейками, — поморщился Борис, махнув мозолистой ручищей. — Я ночью заказы не беру, чай не артель инвалидов. Но железку эту… черт ее дери, мне самому интересно стало. Нормальный человек такой слом руками сделать не сможет. Тут либо дурь несусветная, либо сталь бракованная попалась, а я за свое клеймо перед предками отвечаю. Ладно. Показывай, чего задумал.

— Спадон в топку, там углерод выгорел, — Нико пальцем очертил контур тяжелого фальшиона. — Берем основу от тесака. Но клинок надо перетянуть. Обух сделать толще в полтора раза, спуск оставить прямой от трети полотна. И главное: мне нужна слоистая вязкость. Чтобы держал кинетический удар в пять раз сильнее прежнего и не крошился на морозе.

Борис присвистнул, почесав заросший подбородок:

— В пять раз? Ты из него противотанковую секиру лепишь, что ли? Ладно, есть у меня одна заготовка в закромах. Старая кованая пластина от рессорного пакета тяжелого тягача, еще советской плавки, с правильным легированием. Только в одно рыло мы ее до утра не осадим. Готов кувалдой махать, интеллигент? Это тебе не чайку над морем изображать. Руки отвалятся через двадцать ударов.