— Разжигай горн, дядь Борь. Руки не отвалятся.

Через десять минут меха взревели низким, утробным басом.

Антрацитовый уголь в очаге неохотно занялся темно-красными искрами, затем зашипел, разгораясь яростным, слепящим оранжевым пламенем. Запахло раскаленным коксом и серой. Борис клещами сунул массивную стальную полосу в самое сердце жара, засыпая заготовку свежей угольной пылью.

— Гляди сюда, — кузнец сунул Нико в руки тяжелую четырехкилограммовую кувалду на гладкой ясеневой рукояти. — Я веду малым молотком, указываю точку. Куда мой носок звякнет — туда бьешь со всей дури, плоскостью, без завала кромки. Смажешь по наковальне — руки по локоть отсушишь, сам виноват будешь. Понял?

— Погнали, — Нико перехватил рукоять.

Пальцы легли на полированное дерево привычно и плотно. В прошлой жизни великий магистр лично выковал не один десяток ритуальных клинков для стражей Престола, зная природу металла куда глубже любого земного ремесленника.

Борис выдернул полосу из горна.

Сталь горела ровным, густым соломенным цветом, осыпая наковальню хлопьями черной окалины. Кузнец положил заготовку на наковальню и дважды коротко, звонко цокнул ручником по краю:

Тук-тук.

Нико выдохнул сквозь зубы и обрушил кувалду вниз.

Удар лег с оглушительным, сочным грохотом, заставившим бетонный пол под ногами слабо вздрогнуть. Окалина веером брызнула во все стороны, впиваясь в брезент фартуков. Борис ожидал неловкого, кривого замаха, от которого новичков обычно закручивает вокруг собственной оси, но парень ударил идеально: всем корпусом, от пятки через бедро и скручивание спины, впечатав боек точно в середину нагретой полосы.

Тук — бам! Тук — бам!

В цеху установился размеренный, первобытный ритм. Звон ручника задавал такт, тяжелый бас кувалды дробил раскаленный металл, вытягивая спуски будущего клинка. Борис только крякал от удивления: рыжий работал как заведенный заводской пневмомолот, не сбивая дыхания, опуская четыре килограмма стали каждую секунду с пугающей, механической точностью.

Но старый мастер не видел главного.

Прикрываясь оглушительным грохотом железа и искрами, Нико вбивал в рессору не только механическую силу. С каждым ударом, когда металл бойка касался раскаленной заготовки, сквозь пальцы юноши в глубь кристаллической решетки устремлялся тончайший, невидимый человеческому глазу импульс.

Нико задействовал свой обновленный «Ветряной Демонизм».

Он формировал внутри остывающего металла продольные микропоры — капиллярную сеть сверхсжатого вакуума, стабилизированную каплями энтропии. В обычной кузнице это назвали бы внутренним браком, пустотами, ослабляющими клинок. Но под контролем архимага эти пустоты выстраивались в строгие геометрические матрицы, повторяющие меридианы человеческого тела. Металл переставал быть просто куском железа: он превращался в волновод, способный пропускать сквозь себя запредельные объемы стихийного шторма, не нагреваясь и не распадаясь на куски от резонанса.

На сороковом ударе полоса начала остывать до темно-вишневого цвета.

— В горн ее! — рявкнул Борис, перехватывая заготовку клещами. — Осаживать надо! Дыши пока, парень, сейчас второй круг пойдем.

Кузнец отвернулся к горну, орудуя кочергой и подгребая угли, а затем шагнул в дальний угол цеха, чтобы проверить уровень масла в закалочном баке.

И в эту же секунду воздух над кучей отборного антрацита дрогнул, подернувшись сизым маслянистым чадом.

— Фу, какая деревенщина, — раздался манерный, до зубной боли знакомый шепот. — Какая невыносимая, первобытная антисанитария.

Малик де Сад сидел прямо на пыльной куче каменного угля, закинув ногу на ногу и брезгливо придерживая полы своего угольно-черного фрака кончиками пальцев в безупречно белых перчатках. Трость с обсидиановым набалдашником лежала поперек его колен, а в правой руке демон лениво вертел тонкую сигарету с фиолетовым огоньком на конце, роняя пепел прямо на раскаленные угли.

— Ты бы еще в навозе этот тесак вымочил для пущей аутентичности, Осеев, — куратор театрально поморщился, окинув взглядом потного, закопченного Нико. — Великий магистр Небесного Престола стучит железкой по железке в сарае на краю географии. Какое падение нравов! Мои поставщики в Бездне сейчас хохочут так, что рушатся базальтовые своды.

— Поговори мне еще, — не разжимая губ, мысленно огрызнулся Нико, утирая пот со лба грязным предплечьем. — Если твоя хваленая ткань умеет только держать пули, то резать врагов мне приходится земной сталью. Забыл, сколько стоит приличный артефактный клинок в твоем каталоге?

— Качество требует жертв, нищеброд, — фыркнул де Сад, выпустив под закопченный потолок ангара аккуратное кольцо дыма. — Твой кусок рессоры, конечно, получит зачатки проводимости благодаря твоим шаманским потугам. Но ты забыл про механику, светлая ты голова. Когда ты напитаешь этот тесак вторым рангом демонического вихря, его баланс сместится к острию на добрых пятнадцать сантиметров. Ты просто оторвешь себе кисть при первом же глубоком замахе. Мышцы я тебе сшил на славу, но законы рычага никто не отменял.

Нико нахмурился, косясь на нагревающуюся в огне полосу:

— И что ты предлагаешь, благодетель?

— Всего тридцать очков энтропии, мой чумазый друг, — Малик хищно осклабился, и угли под его маской вспыхнули рубиновым жаром. — Смешная цена за спасение твоих драгоценных сухожилий. Интеграция гравитационного стабилизатора прямо в полость хвостовика. Рукоять получит динамический противовес: сколько бы маны ты ни вкачал в режущую кромку, точка баланса всегда будет оставаться ровно в двух пальцах от гарды. Оружие станет продолжением твоей собственной кости. Ну что, списываем со счета?

— Списывай, торгаш, — буркнул Нико. — Только сделай так, чтобы старик ничего не заметил.

— Обижаешь, я мастер деликатного сервиса, — демон щелкнул пальцами в перчатке.

В глубине сознания тихо звякнул системный счетчик, уменьшая скромный баланс очков на тридцать единиц.

В тот же миг из трости Малика выскользнула тонкая багровая искра. Она бесшумно юркнула в пламя горна, обвилась вокруг хвостовика раскаленной полосы и с легким шипением растворилась в толще металла, оставив на темнеющей стали едва заметный рисунок, похожий на след древесного листа.

— Готово, — Борис вернулся от масляного бака, громыхнув жестяным ведром. — Доставай, рыжий! Тянем спуск и на закалку!

Следующие сорок минут превратились в непрерывную череду грохота, пота и жара.

Нико работал без устали. С каждым новым нагревом фальшион обретал свою окончательную, хищную форму. Это больше не был бесформенный тесак для рубки кустарника. Полоса длиной в семьдесят сантиметров стала чуть шире к острию, обух набрал солидную шестимиллиметровую толщину, а спуски сошлись в ровную, бритвенно-острую грань.

Финальным аккордом стала закалка.

Борис щипцами подхватил раскаленный до вишневого свечения клинок и с глухим ревом погрузил его в чан с темным отработанным маслом.

Масло мгновенно закипело с яростным шипением. Из бака взметнулся столб густого сизого дыма и яркое, коптящее желтое пламя, озарившее все углы ангара. Мастер мерно покачивал клинок в глубине чана, не давая металлу повестись от неравномерного остывания.

Когда огонь угас и кузнец вытащил клинок на воздух, в цеху повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь шумом непрекращающегося дождя за воротами.

Сталь остыла до матового темно-серого оттенка.

Борис взял с верстака старый драчевый напильник с крупной насечкой и с силой провел им по свежей кромке фальшиона. Раздался не противный скрежет снимаемой стружки, а чистый, хрустальный звон: закаленный инструмент просто соскользнул с лезвия, не оставив на нем даже микроскопической царапины.

— Твою же дивизию через коромысло… — ошарашенно выдохнул старик, роняя напильник на верстак.

Кузнец взял клинок за хвостовик голой рукой, взвесил его на ладони и медленно покачал головой:

— Три с половиной килограмма чистого веса… А в руке лежит, будто в нем и полкило нет. Баланс идеальный. Как ты его так вытянул, пацан? Я сорок лет у наковальни стою, но чтобы рессора легла с такой развесовкой… Это чертовщина какая-то.