Толпа реконструкторов ревела, хлопая победителей по помятым наплечникам.

К канатам протиснулись девчонки. Марина, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, держала в руках сплетенный из дубовых веток и сухих осенних трав венок. Протиснувшись сквозь строй потных мужиков, она решительно подошла к Нико, с легкой улыбкой надела венок прямо поверх его растрепанных рыжих волос и, не дав опомниться, крепко обняла за шею, звонко поцеловав прямо в щеку под одобрительный свист команды.

— Я же обещала, — прошептала она ему на ухо, обдав запахом лаванды и девичьего тепла. — Ты был великолепен, Осеев. Просто невероятен.

— Служу отечественному драмкружку, — отшутился Нико, аккуратно приобняв девушку за талию и чувствуя, как внутри приятно разливается тепло от заслуженной, пусть и чисто человеческой победы.

Катя радостно совала бойцам эмалированные кружки с горячим сбитнем, Данила с гордым видом демонстрировал зрителям глубокую вмятину на своем шлеме, оставленную самарским топором, а маршалы уже тащили на ристалище главный приз — тяжелый кованый кубок в виде башенных ворот.

Нико с улыбкой сделал глоток пряного, пахнущего медом и гвоздикой напитка, оперся на край деревянного ограждения и обвел взглядом ликующую толпу.

И в этот момент его улыбка медленно угасла.

Серебряные радужки под козырьком на миг сузились до ледяных точек. Внутренний радар пространственной сенсорики, спавший все это время, внезапно зазвенел тонким, неприятным ультразвуковым зуммером, а по затылку прокатилась волна колючего, липкого холода.

Маг медленно повернул голову к дальней кромке поляны.

Там, возле темной стены векового соснового бора, на границе раскисшей колеи стоял черный представительский внедорожник с наглухо тонированными стеклами. На фоне палаток, костров, домотканых рубах и средневекового железа эта машина смотрелась чужеродным, зловещим монолитом.

Возле капота, не обращая внимания на летящие из-под колес брызги грязи, стоял человек.

Высокий, идеально выбритый мужчина лет сорока с гладко зачесанными назад темными волосами. На нем было надето безупречно скроенное графитовое пальто из тончайшего кашемира, белоснежная рубашка без галстука и начищенные кожаные туфли, подошвы которых каким-то чудом оставались абсолютно чистыми посреди лесного месива. Мужчина держал в руках длинный зонт-трость с серебряным набалдашником и не отрываясь смотрел прямо на Нико сквозь узкие темные очки.

Но страшно было не это.

Вокруг незнакомца не было видно физических аномалий, но духовное зрение магистра высшего круга забило в набат. От фигуры в пальто во все стороны тянулись тонкие, едва заметные маслянистые жгуты грязно-фиолетового цвета. Они стелились по земле, оплетали стоявших неподалеку охранников в черных куртках и мягко пульсировали в такт дыханию своего хозяина.

Это была тяжелая, душная аура ментального подавления. Псионика высшего порядка. Техника абсолютного кукловода, превращающая живых людей в безвольных марионеток с выжженной волей.

Почерк, который Нико узнал бы из тысячи.

«Вадим, — мысль обожгла рассудок ледяным пламенем. — Точнее, его шестерка. Сам Красовский сюда бы не поперся, побоялся бы испачкать штиблеты».

Человек у внедорожника медленно поднял руку, чуть приспустил темные очки, и его холодный, мертвый взгляд встретился с серебряными глазами рыжего мага. На бледных губах незнакомца промелькнула едва заметная, оценивающая усмешка.

Мужчина что-то коротко бросил стоявшему рядом амбалу, развернулся, сел на заднее сиденье иномарки и захлопнул тяжелую дверь. Джип плавно тронулся с места, развернулся на опушке и бесшумно растворился в сером осеннем тумане, увозя с собой первый след большой охоты.

Нико медленно опустил кружку со сбитнем на перила.

Праздничный шум лагеря, смех Марины и победные крики Бориса внезапно отдалились, словно зазвучали сквозь толщу мутной воды.

Студенческие забавы закончились. Враг вышел на след, и этот лес уже сегодня ночью рисковал превратиться в братскую могилу для всех, кто приехал сюда звенеть железом.

К трем часам ночи фестивальная поляна окончательно выдохлась.

Оглушительный звон стали, пьяные здравицы и залихватские переборы гитарных струн утонули в густом, сыром тумане, выползшем из прибрежных болот. Большие костры прогорели, превратившись в кучи тлеющих, подернутых серым пеплом углей, от которых лениво тянуло горьким осиновым дымом. Воздух остыл почти до заморозка: пар изо рта вырывался плотными белыми клубами, оседая каплями росы на брезентовых скатах сотен спящих палаток.

Лагерь спал мертвецким, свинцовым сном людей, которые весь день напролет колотили друг друга железом, а затем щедро залили гудящие мышцы дешевым крепленым пойлом. Из шатра самарцев доносился натужный, басовитый храп, больше похожий на работу дизельного генератора. Где-то на дальнем краю поляны тихо тявкнула и замолкла бродячая собака.

Нико не спал.

Парень сидел на рассохшемся монастырском бревне в десяти шагах от шатра «Северного Клыка», прислонившись спиной к шершавому стволу корабельной сосны. На нем не было тяжелого гамбезона — лишь привычный темный графитовый костюм от Malik Gray, глубоко надвинутая кепка и старый верный спадон, положенный поперек колен. Пальцы медленно, машинально скользили по холодной кромке стали.

После дневного триумфа его звали пить медовуху, тянули к общему костру, а Данила трижды порывался поднять тост за «рыжего колдуна». Марина долго сидела рядом, кутаясь в его куртку и тихонько рассказывая про свои археологические раскопки под Псковом, пока сон не сморил девушку окончательно. Нико лишь улыбался, кивал, поддерживал пустой треп, но внутри него звенела натянутая до предела струна.

Взгляд незнакомца из черного внедорожника не выходил из головы.

Ментальный след Вадима Красовского в этих краях не мог быть случайностью. Архимаг Иллюзий никогда не тратил время на загородные прогулки просто так: если его ищейки крутились возле старого монастыря, значит, местный фон привлекал внимание тех, кто привык охотиться за крупной дичью.

И тишина вокруг стояла неправильная.

Она не была естественным ночным покоем осеннего леса. Это было мертвое, студенистое безмолвие, в котором растворялись любые звуки. Птицы в ветвях не ворочались, лягушки в болоте напрочь заглохли, а мелкий ночной ветерок, еще полчаса назад шевеливший рыжие пряди Нико, внезапно замер, словно наткнувшись на невидимую стеклянную стену.

А затем изменилось небо.

Низкие, рыхлые тучи над поляной вдруг потеряли свою привычную свинцово-черную окраску. Сквозь толщу облаков пробилось странное, ядовитое свечение. Оно не имело ничего общего с лунным светом или отблесками далеких городских огней — это был резкий, режущий глаза ультрафиолет, фосфоресцирующий оттенок перезревшей гнили и высоковольтной дуги.

Воздух в одно мгновение налился тяжестью, сдавив виски тупым чугунным обручем. Во рту снова появился тот самый мерзкий, проклятый привкус тухлого озона, от которого под ложечкой заныло ледяной пустотой.

Внутренний радар Нико, настроенный на эхо хроно-разрывов, не просто зазвенел — он взорвался в черепе визгом пожарной сирены.

«Внимание, примат! — голос Малика де Сада в голове прозвучал резко, потеряв привычную тягучую насмешливость. — Третья категория! Прямо над вашей скотобазой! Это не щель для тараканов, это полноценный прорыв пласта!»

Нико вскочил на ноги еще до того, как демон закончил фразу. Пальцы намертво впились в кожаную обмотку рукояти спадона.

Небо над центром поляны лопнуло.

Без грома, без свиста — с чудовищным, чавкающим звуком рвущегося сырого мяса. Пространство в пятидесяти метрах над верхушками сосен вывернуло наружу огромной воронкой цвета запекшейся черной меди. По краям разлома заплясали ветвистые сиреневые молнии, бесшумно бьющие в кроны деревьев и моментально превращающие хвою в белесый пепел.

Из черного провала на спящий лагерь хлынула тьма.