— И что теперь? — процедил маг, чувствуя, как время вокруг снова начинает неумолимо ускорять свой бег. — Ты заберешь наши души?

— Фу, какая мерзость, зачем мне твоя потрепанная душа? Я похож на старьевщика? — Малик искренне поморщился, выпустив под потолок кольцо сиреневого дыма. — Вы устроили лучшее шоу за последние три тысячи лет! Двадцать восемь древних монстров в телах сопливых юнцов за пятьдесят лет до начала официального светопреставления! Да еще и с хвостом из голодных тварей, которые уже расползаются по подворотням вашего милого, наивного прошлого. Мир обречен сгореть значительно раньше графика, мой дорогой Нико. И я не собираюсь пропускать первый ряд в этом театре абсурда.

Пространство вокруг них задрожало. Лиловые стены тоннеля начали истончаться, сквозь них уже проступали очертания реального физического мира: обшарпанные стены, тусклый свет пыльного окна, унылый осенний пейзаж за стеклом.

Гравитация, спавшая все это время, внезапно проснулась и с дикой силой ухватила дух Нико за шкирку, потянув вниз, к материальной тверди.

— Погоди, де Сад! — крикнул рыжий маг, ощущая, как его сознание сминают в комок и силой заталкивают в узкое, душное человеческое тело. — А мои силы?! Мой резерв?!

— Силы? — Демонический портной звонко расхохотался, растворяясь в клубах багрового дыма и махая рукой на прощание. — Твои силы остались в твоих прекрасных воспоминаниях, владыка сквозняков! Скажи спасибо, что я подобрал тебе отличный гардеробчик на первое время, иначе ты сдох бы от сквозняка в первой же луже! А теперь — занавес открывается!

Удар был такой силы, словно Нико сбросили с километровой высоты на бетонную плиту. Воздух с хрипом вышибло из легких, на плечи навалилась свинцовая, неподъемная тяжесть земного тяготения, а в ушах, заглушая звон лопнувших сосудов, прозвучал последний издевательский шепот куратора:

— Удачной посадки в мясо, ваше ветреное сиятельство. Не разбейте фарфоровый носик.

Тьма сомкнулась, пахнущая сырой штукатуркой, застарелым табачным перегаром и чужой, пугающе живой болью во всем теле.

Ржавая пружина впилась аккурат между лопаток, настойчиво напоминая, что законы притяжения и плотности материи никто не отменял.

Нико открыл глаза не сразу. Сначала в нос ударила тяжелая смесь из застарелого табачного дыма, горелого маргарина и сырой штукатурки — запахи настолько въедливые и знакомые, что на какую-то секунду показалось, будто пятидесяти лет бойни в долине Кель попросту не существовало. Снизу, с общей кухни четвертого этажа, доносился яростный шквал бабьей ругани из-за пригоревшей эмалированной кастрюли, а за тонкой перегородкой надсадно гудела водопроводная труба.

Потолок над головой украшала кривая паутина трещин, разбегавшаяся от сиротливого патрона с выкрученной лампочкой.

Попытка приподняться на локтях отозвалась глухим протестом во всем теле. Мышцы на руках были дряблыми, не привыкшими к тяжелому оружию или многодневным переходам, а ключицы торчали так остро, словно под бледной кожей натянули сухие ветки. В горле першило от дешёвого ядреного табака, легкие отзывались противной ноющей тяжестью.

Нико замер, глубоко вдохнул сквозняк, тянувший из щелястой рамы, и привычным движением сосредоточился на внутреннем источнике силы.

Картина оказалась печальной.

Там, где прежде бурлило бездонное лазурное озеро спрессованного эфира, способное в одно мгновение поднять на воздух крепостную стену, сейчас сиротливо блестела мутная лужица. Магические каналы под кожей истончились до состояния сухой паутины, слиплись и не желали пропускать энергию.

«Ладно, главное — основа на месте, остальное разработаем», — мелькнуло в голове с долей прежнего упрямства.

Нико собрал крохи рассеянной в воздухе силы, подцепил щепотку эфира и попробовал закрутить над раскрытой ладонью простейший режущий вихрь — детскую забаву, которой в прежние времена сбивали сухие ветки с яблонь. Воздух над пальцами жалобно свистнул, комната на мгновение наполнилась запахом паленой шерсти, после чего конструкция с треском схлопнулась.

Обратная отдача прилетела прямо в солнечное сплетение. Нико согнуло пополам, дыхание перехватило, а из груди вырвался тяжелый, лающий кашель. Во рту растекся отчетливый привкус ржавого железа, и на серую застиранную наволочку упало несколько темных капель.

— Ну надо же, великий повелитель бурь едва не захлебнулся собственными соплями, — пробормотал он себе под нос, утирая губы тыльной стороной дрожащей ладони.

Дверь в комнату распахнулась без стука, глухо ударившись ручкой о стену и осыпав на порог щепотку побелки.

В проеме стоял Костя. Будущий гений авторского кинематографа выглядел так, словно его только что извлекли из-под завала: на носу косо сидели затемненные очки с треснувшей дужкой, вытянутый свитер болотного цвета свисал до колен, а в правой руке он бережно, точно сосуд с нитроглицерином, держал мутную банку из-под майонеза.

— Осеев, будь человеком, не дыши в мою сторону, — замогильным тоном выдавил вошедший, прикрывая ногой дверь. — Твой оптимизм производит слишком много децибел, а у меня внутри черепной коробки сейчас работает дробильный цех.

Костя на ощупь добрался до шаткого табурета, с трудом опустился на него и только после этого аккуратно снял очки, обнажив красные опухшие белки.

— Который час? — спросил Нико, свешивая босые ноги на ледяной линолеум.

— Без двадцати десять. Это значит, что Широков уже ходит кругами по актовому залу и придумывает, какими именно изощренными способами он лишит нас стипендии. У нас же генеральный прогон отрывка из Мольера, а ты лежишь как бревно на лесоповале.

Взгляд Кости скользнул по заваленному старыми конспектами столу и намертво прилип к толстостенной полулитровой кружке с темной холодной жижей.

— Скажи, что ты туда не пепел стряхивал, — с благоговейной надеждой протянул режиссер.

— Пей, вчерашняя заварка.

Костя в два глотка осушил кружку, звучно выдохнул и прислонился затылком к шкафу, на котором болтался вырванный из журнала плакат с какой-то рок-группой.

— Живем. Горько, отдает хлоркой, но жить можно. Ты чего сидишь? Вставай давай, натягивай штаны. Если мы опоздаем на пару по фехтованию к Борису, он нам деревянные мечи плашмя о хребты поломает, чисто из педагогических соображений.

Нико поднялся, чувствуя, как мелко дрожат непривычные к нагрузке колени, и подошел к узкому платяному шкафу. В мутном треснутом зеркале на дверце отразился долговязый парень лет двадцати с растрепанной копной огненно-рыжих волос, торчащих во все стороны густыми вихрами. Но внимание привлекала не бледность и не худоба, от которой ключицы казались нарисованными углем.

Глаза.

Они не имели ничего общего с обычными человеческими оттенками: радужка переливалась чистым, холодным серебром, словно в глазницы вставили отполированные стальные монеты, схваченные тонким темным ободком.

Раньше глупый провинциальный студент страшно переживал из-за этой особенности, вечно прятал взгляд под длинной челкой и врал знакомым про редкий дефект сетчатки. Теперь же Нико смотрел в стекло и отчетливо понимал: это не мутация. Так выглядела стигмата врожденного сродства со стихией воздуха, печать первородного шторма, которую невозможно стереть ни временем, ни сменой эпох. Сила просто ждала момента, пока этот хлипкий сосуд окрепнет настолько, чтобы не лопнуть при первом же серьезном порыве ветра.

— Слушай, рыжий, — донеслось со стороны стола. Костя подозрительно сощурился, разглядывая соседа. — Ты чего там застыл? Перегаром любуешься? И вообще… взгляд у тебя какой-то дикий стал. Будто ты не вчерашний портвейн перевариваешь, а обдумываешь план ограбления инкассаторской машины.

— Прикидываю, сколько за твою режиссерскую тушку дадут в ломбарде, — усмехнулся Нико, и в голосе прорезались сухие, жесткие нотки, которых Костя раньше от него не слышал. — Сказали, цветмет нынче в цене.

— Хамишь — значит, жить будешь, — буркнул приятель, снова натягивая темные очки. — Одевайся быстрее, у нас семь минут до звонка.