На спинке продавленного кресла в углу комнаты лежали вещи.

Нико замер на секунду, скользнув взглядом по плотной матовой ткани графитового цвета. Никаких мятых застиранных треников с пузырями на коленях, которые обычно валялись под кроватью, здесь не было. Вместо них аккуратной стопкой лежал темно-серый спортивный костюм свободного кроя. Вдоль рукавов и штанин тянулись три приглушенные темно-красные полосы, а у ворота олимпийки красовалась шелковая бирка с изящными готическими буквами: «Malik Gray».

Стоило взять куртку в руки, как по пальцам пробежали легкие, покалывающие искорки, а ткань отозвалась плотным, живым теплом.

«Носи аккуратно, деревенщина, это ручная работа», — насмешливый, ленивый голос Малика де Сада прозвучал прямо под черепом, отдаваясь легким ароматом дорогого табака.

Нико усмехнулся про себя, натянул олимпийку прямо на голое тело и застегнул молнию до самого горла. Одежда легла идеально, словно сшитая по индивидуальной мерке, плечи расправились, а ноющая боль в груди мгновенно утихла, растворившись в мягкой волне тепла. Ткань жадно впитывала остатки холода из воздуха, согревая тело и незаметно отдавая крошечные капли эфира в поврежденные каналы.

— Ничего себе обновка, — присвистнул Костя, сдвинув очки на лоб и искренне изумляясь. — Это где ты такое урвал? На толкучке у вокзала опять цыгане распродажу устроили? Полоски вроде правильные, фасон блатной, только бренд какой-то нерусский. Чисто авторитет с Верхней Первомайской, тебе только кепки-восьмиклинки не хватает и четок из хлебного мякиша.

— Ограниченная серия, Костик. Знакомый портной из столицы прислал, — спокойно ответил Нико, завязывая шнурки на темных штанах. — Сказал, специально для прогулок на свежем воздухе перед большой бурей.

— Шуточки у тебя с похмелья дурацкие, — покачал головой режиссер, поднимаясь и пинком распахивая дверь в коридор. — Пошли давай, пижон. Если Борис решит проучить тебя за опоздание, твой столичный костюмчик очень быстро познакомится с половой тряпкой в раздевалке.

Нико вышел в темный, гулкий коридор следом за другом. Шаг стал легче, спина выпрямилась сама собой, а где-то на самом донышке источника слабо, но уверенно шевельнулся настоящий сквозняк.

Этот мир жил своей сонной, размеренной жизнью, не подозревая, что шестеренки апокалипсиса уже сорвались с резьбы. И Нико Осеев собирался принять в этом самое живое участие.

Шаги Кости, гулко отдававшиеся по лестничным пролетам, стихли где-то в районе второго этажа. Перед самым уходом начинающий режиссер успел наспех одолжить у соседа горсть мелочи на пирожок, трижды помянуть недобрым словом советскую систему высшего образования и клятвенно пообещать наврать Широкову, будто Нико с утра лежит пластом с острым приступом дизентерии. Судя по скорости, с которой приятель перепрыгивал через ступеньки, спасать собственную шкуру от праведного гнева кафедры он собирался со всем пылом непризнанного гения.

Дверь за ним наконец захлопнулась. Нико повернул тугой металлический язычок замка, отрезая комнату от вечно бурлящего общажного коридора, и с наслаждением привалился затылком к облупленной краске косяка.

В наступившей тишине отчетливо тикали старые настенные ходики с оторванной гирькой, мерно капала вода в раковине за перегородкой, а в щели рассохшейся оконной рамы тихонько посвистывал холодный осенний сквозняк. Воздух в комнате был неподвижным и серым, пропитанным пылью и запахом остывшего чая.

— Ну что, портняжка, — негромко произнес рыжий в пустоту, расстегивая ворот непривычно плотной олимпийки. — Зрители разошлись, буфет закрыт. Вылезай, побеседуем о высоком искусстве.

Пространство откликнулось не сразу, но как только откликнулось, законы физики вежливо отошли в сторонку.

Никаких привычных синих табличек, оповещений мерзким неоновым шрифтом или монотонного электронного писка, от которого у любого боевого мага начинало звенеть в зубах, не появилось. Вместо этого пыльный воздух посреди комнаты внезапно сгустился, потяжелел и приобрел отчетливый, горьковатый аромат полыни, жженого бархата и дорогого крепленого аниса. Прямо над заваленным конспектами столом поползли жирные полосы черного дыма, прочерченные рубиновыми сполохами.

Секунда — и в воздухе с сухим шелестом начали разворачиваться тяжелые глянцевые страницы исполинского фолианта, сотканного из пепла и застывших теней. Это было чертовски похоже на элитный каталог парижского модного дома, только вместо томных моделей со страниц скалились клыкастые химеры, из складок нарисованных пальто сочилась темная эктоплазма, а ценники исчислялись в очках чистой энтропии и оторванных конечностях.

Венцом этой инфернальной полиграфии служило кресло, небрежно сотканное прямо из клубов сизого чада. В нем, закинув ногу на ногу и лениво покачивая начищенным до зеркального блеска туфлем с узким носком, полулежал сам создатель этой феерии.

Малик де Сад выглядел так, будто только что покинул закрытый прием в посольстве какого-нибудь филиала преисподней. Черный смокинг сидел безупречно, тонкие пальцы в угольно-черных перчатках с короткими закругленными когтями крутили хрустальную ножку бокала, в котором лениво плескалась ядовито-зеленая, слегка светящаяся жидкость с ледяной крошкой. Сквозь полупрозрачный силуэт демона просвечивала потрепанная репродукция «Утра в сосновом бору» на стене, но взгляд горящих углей под дымчатой маской был совершенно осязаемым и неприятно колючим.

— Очаровательная конура, — протянул куратор, пригубив абсент и брезгливо скользнув взглядом по треснувшему табурету. — Какой минимализм, какая экспрессия нищеты! Эти обои… они помнят еще поцелуи Брежнева или уже сразу дыхание чумы? Я бы вызвал санинспекцию, но боюсь, инспекторы падут смертью храбрых прямо на пороге этой цитадели скорби.

— Ты пришел дизайн интерьеров обсуждать или по делу? — Нико шагнул к столу, скрестив руки на груди. В глазах мага мелькнуло холодное серебро. — Ты обещал доступ к Системе, а развернул передо мной витрину похоронного бюро.

— Грубиян. Неотесанный провинциальный солдафон, — с притворным вздохом покачал головой Малик, и в воздухе над его бокалом вспыхнула крошечная искра, превратившаяся в дымящийся мундштук. — Система — это я. Точнее, ее единственная эстетически вменяемая часть. Тот пыльный алгоритм, к которому вы привыкли в своих замшелых академиях, приказал долго жить в момент нашего феерического крушения. Скажи мне спасибо: пока остальные двадцать семь великомучеников сейчас, скорее всего, корчатся в судорогах от ментальной контузии или пытаются кастовать фаерболы в сортирах, ты получил индивидуальное обслуживание по высшему разряду.

Демон подался вперед, положив локти на колени, и сквозь прорези маски окинул фигуру парня придирчивым взглядом профессионального закройщика.

— Хотя работать тут, признаться честно, решительно не с чем. Боги преисподней, Нико, ты в зеркало сегодня смотрелся без слез? Это же форменное издевательство над анатомией. Рахитичный побег одуванчика, недокормленный приютский отрок с повадками дворового кота! У тебя плечи уже, чем моя талия, а ребра можно использовать вместо стиральной доски. Ты как вообще собирался воздух рассекать этим хворостом? Тебя же первый встречный сквозняк переломит пополам, и мне придется искать нового подопечного среди местных бомжей.

— Физика нарабатывается за полгода правильного питания и тренировок, — огрызнулся Нико, хотя слова задели за живое: собственная беспомощность бесила сильнее любых насмешек. — Главное, что каналы помнят плетения. За пару лет разработаю меридианы, выйду на третий круг, а там и резерв подтянется. У нас в запасе целых пятьдесят лет до прорыва. Времени вагон, чтобы превратить это тело в машину для перемалывания тварей.

Малик замер с бокалом у губ. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь наглым тиканьем ходиков.

Затем плечи демона мелко затряслись, и из-под маски вырвался сначала тихий сдавленный хрип, быстро переросший в искренний, раскатистый и до неприличия издевательский хохот. Малик хохотал так заразительно, что зеленая жижа в бокале пошла мелкой рябью, а страницы призрачного каталога затрепетали, осыпая пыльный стол черными перьями.