Под козырьком кепки Нико холодно блеснули две серебряные монеты глаз, а на губах мага застыла тонкая, хищная усмешка:

— Ну что, переговорщики… Теперь поговорим о том, как устроен пентхаус вашего хозяина в Москве.

Ледяной сквозняк с улицы врывался в выбитую форточку с голодным свистом, прижимая к полу въедливую вонь жженого пороха, сырого известкового налета и густой, липкой меди свежей крови.

Общая кухня в дальнем конце коридора четвертого этажа никогда не отличалась особым уютом, но сейчас превратилась в готовые декорации для криминальной драмы. На пожелтевшей побелке стен темнели рваные пулевые отметины — пули девятого калибра, потерявшие скорость в вакуумном куполе, все же успели сбить несколько пластов штукатурки перед тем, как рухнуть на пол. На эмалированной плите, где кто-то из студентов с вечера забыл закопченный чайник, блестела мелкая стеклянная крошка от треснувшего оконного полотна, а под раковиной монотонно и гулко капала вода в помятое цинковое ведро.

Все закончилось ровно за сорок секунд.

Именно столько времени потребовалось Нико, чтобы втолкнуть командира группы внутрь пустой кухни, перехватить выскользнувший из его рукава запасной стилет и запечатать пространство глухим звуковым покровом. Трое нападавших остались лежать на затертом линолеуме неподвижными мешками из кевлара и остывающего мяса: один у разделочного стола со сломанными шейными позвонками, двое у подоконника, где темная кровь медленно затекала под плинтус широкой маслянистой лужей.

Фальшион Бориса уже исчез в пространственной складке демисезонного кейпа, не оставив на ткани ни единой затяжки.

Юноша стоял у подоконника, засунув руки в карманы и глядя на то, как снежная крупа тает на мокром отливе за окном. Полы его длинного угольно-черного пальто едва заметно подрагивали, а вдоль широкого ворота и по линии спины все еще тлели тусклые, багрово-алые контуры инфернальных символов, медленно остывающих после боевой накачки.

Скрип дверных петель прозвучал сухо, словно выстрел.

Тяжелая деревянная дверь кухни, прикрытая на щеколду, медленно подалась вперед. В проеме показались две фигуры, замершие на пороге в полном оцепенении.

Костя так и сжимал в руках пустую эмалированную кружку, костяшки его пальцев побелели до желтизны, а замотанные синей изолентой очки сползли на самый кончик носа. Режиссер выглядел потерянным: фингал под глазом налился темно-фиолетовым, нижняя челюсть мелко вздрагивала, а взгляд блуждал по телам на полу, категорически отказываясь складывать увиденное в привычную картину мира.

Рядом стояла Марина. Девушка прижимала к груди полы своего объемного светлого кардигана, ее лицо было белым, как свежая побелка на потолке, но в карих глазах вместо слепой паники горела лихорадочная, отчаянная собранность.

Они не закричали. Воздух в кухне был слишком плотным, чтобы кричать, словно само присутствие стоящего у окна парня высасывало из легких любое желание повысить голос.

— Вы бы хоть тапки надели, — не оборачиваясь, негромко произнес Нико. — Пол ледяной, простудитесь оба.

Костя судорожно сглотнул, попытался сделать шаг вперед, но ноги в вязаных носках словно приросли к порогу:

— Нико… Это… они? Те самые, из машин?

— Другие, — юноша медленно повернулся, и в полумраке кухни серебряные радужки его глаз блеснули ровным, холодным светом, в котором отчетливо читался черный ободок Бездны. — Столичная доставка. Работают тоньше, берут дороже, живут меньше.

— Ты их… — Марина запнулась, ее взгляд скользнул по тлеющим рунам на подоле его пальто, по неестественно ровным линиям его силуэта и замер на неподвижных телах в черных штурмовых комбинезонах. — Они мертвы?

— Абсолютно, — спокойно подтвердил парень, шагнув в центр кухни. — Если бы они остались дышать, через полчаса Костя уже ехал бы в багажнике на подмосковную дачу под транквилизаторами, а ты бы выпала с четвертого этажа на бетонные плиты под крики вахтерши. У этих ребят в контракте не было пункта про милосердие к свидетелям.

В сознании Нико привычно шевельнулся елейный, ленивый голос де Сада:

«Один щелчок, мой сердобольный мясник. Всего пятьдесят единиц энтропии за двойную дозу "Сладкого забвения". Проснутся утром в своих кроватках с легкой головной болью, уверенные, что на кухне просто замкнуло старую электроплиту, а в коридоре подрались пьяные слесари. Зачем тебе свидетели с расшатанной психикой? Они же будут дергаться от каждого стука в дверь».

«Пошел к черту, Малик, — мысленно отрезал Нико. — Вранье разъедает тылы быстрее чужих клинков».

Архимаг оперся бедром о край разделочного стола, скрестил руки на груди и посмотрел друзьям прямо в глаза.

Пришло время сбросить театральный реквизит. В прошлой жизни великий магистр Небесного Престола привык держать дистанцию, отгораживаясь от простых смертных арканными законами и нерушимыми клятвами. Но сейчас, в этом убогом кирпичном общежитии с запахом пригоревшей каши, фальшь была смертельна. Если эти двое останутся слепыми, они погибнут при первом же серьезном столкновении.

— Стирать вам память я не стану, — ровным, глуховатым голосом начал Нико, и в тишине кухни каждое его слово падало с весом литого свинца. — Во-первых, это подло. Во-вторых, бесполезно: завтра придут новые, и вам придется умирать в счастливом неведении. Садитесь. Разговор будет длинным.

Костя медленно, словно во сне, дошел до табурета и тяжело рухнул на него, поставив кружку на липкую клеенку. Марина осталась стоять, но сделала два шага вперед, не сводя с юноши напряженного, проницательного взгляда.

— Кто ты такой, Нико? — тихо спросила она. — Только не надо про секции карате и дедушкины рецепты закалки. Я видела твое пальто. Ткань светится, как на раскопках в курганах, где находили ритуальные плиты. И глаза… У людей не бывает таких глаз.

— Бывает, если человек пережил конец света, — Нико криво усмехнулся, глядя на свои пальцы в черных перчатках. — Мир, к которому вы привыкли, медленно катится в помойную яму. Настоящий апокалипсис начнется не через сотни лет, а года через два или три. Небо начнет лопаться по швам, а из трещин полезут твари, по сравнению с которыми эти жмурики на полу — невинные первоклассники на утреннике.

Костя нервно хихикнул, поправив очки:

— Ты сейчас серьезно? Инопланетяне? Демоны? Осеев, это сценарий для третьесортного сериала на кабельном…

— Это не сценарий, Костик, — Нико резко подался вперед, и воздух в комнате внезапно потяжелел, заставив пламя в газовой горелке прижаться к металлу. — Нас двадцать восемь. Двадцать восемь существ, которые вырвались из горящей цитадели в другом мире и рухнули в это время, чтобы заново набрать силу. Вадим Красовский — один из нас. Тот самый человек, который держит за горло половину московских банков, строит башни в Сити и скупает заводы через фонд «Апекс». В прошлой жизни он звался архимагом школы Разума, а сейчас превратился в ростовщика, который выкачивает ресурсы из целой страны.

Марина нахмурилась, сопоставляя услышанное с тем, что видела в последние дни:

— Монастырский бор… Те поваленные сосны на фестивале…

— Первый выводок тварей, который пробился следом за нами через пространственный шов, — подтвердил юноша. — Красовский охотится за этими аномалиями. Ему нужна земля под училищем, потому что прямо под фундаментом актового зала проходит старая тектоническая трещина, из которой можно качать первородную силу. Ему плевать на студентов, на директора с его инфарктом, на кузницу Бориса и на весь этот город. Для него вы — расходный материал. Щепки, которые летят при рубке леса.

— А ты? — Марина подошла вплотную, заглядывая ему под козырек кепки. — Кто в этой войне ты? Такой же хищник, который делит с ним кормушку?

Вопрос повис в воздухе тяжелой паузой.

Нико посмотрел на девушку. В ее взгляде не было отвращения или ненависти — только острая, колющая боль человека, который пытается нащупать правду посреди рухнувших иллюзий.